Вера Федоровна – старая московская интеллигенция – вежливо так удивляется:
– Молодой человек, как вы сюда попали?!
А этот как заорет:
– Фашисты! Сволочи! Мафия! Я сам на вас в КГБ заявлю! Знаю, чем вы тут занимаетесь! Всех разоблачим! Живым все равно не дамся!
Такое понес! И на них со спинкой стула. С Верой Федоровной плохо, работяги рты разинули, ничего не понимают.
Ломая спички трясущими руками, Юра снова закурил и продолжил:
– Козел этот убежал. Веру Федоровну толкнул, когда выскакивал, она ушиблась сильно. Хорошая тетка, – вздохнул, – всегда меня защищала. Пошли к директору, рассказали: в запаснике, мол, человек странный, побежал на нас в КГБ заявлять, а почему – непонятно! Стали выяснять, то, се... Ну, меня и поперли! Только Юльке не говори! А то она расстроится.
Тыща
Как бы то ни было, несмотря ни на какие заносы друг мой продолжает успешно работать в своем институте, воспитывать дочек, интересоваться всем, что происходит в стране, и отражать действительность.
Зимой они получили трехкомнатную квартиру на двенадцатом этаже в огромном блестящем снаружи доме на окраине.
Еще лифт не был включен, а они уже начали перевозить вещи. Нелегко их было таскать на двенадцатый этаж!
Сразу же по переезду обрисовались серьезные хозяйственные проблемы – большую квартиру надо было заполнять мебелью. Юра озабоченно покрутил головой, осваивая новые пространства обитания: в эту комнату – диван, в эту – стол, на кухню... На кухню гарнитур надо целиком.
– Тыща нужна! – подвел итог финансовым прикидкам. – Сейчас некогда. Летом привезу, – пообещал жене.
Не успел стаять снег, как рядом с большим и блестящим на солнце домом на берегу крохотного пруда Юра застолбил маленький участок земли и вместе с дочками, чтобы приучать их к труду, начал обработку неприученной к плодородию городской земли. Не прошло и недели, как рядом появились другие огородики. Тянутся наши люди к земле. С наступлением тепла Юра с дочками засадили свой огородик редиской, картошкой, морковкой, луком и даже тремя помидорами. По вечерам чинно втроем сначала с маленькой лопаткой, а потом тяпкой отправлялись на сельхозработы. Юля, чтобы их подзадорить, демонстрировала недоверие к гипотетическим результатам сельхоззатеи, но в душе была счастлива и только боялась сглазить наметившуюся стабилизацию семейной жизни. А когда девчата, сияя радостными глазами, положили на кухонный стол первый пучок редиски – ну что, не верила?! – чуть ни заплакала.
В июле Юра отвез дочек к теще на Кавказ, а сам бросился догонять стройотряд из аспирантов института, где раньше учился. Народ в стройотряде оказался серьезным, и уже через месяц с небольшим Юра, рассовав по карманам тысячу, выехал из Красноярска в Москву. Во время пути он, естественно, был душой компании, потом душой вагона, а потом и душой всего поезда, даже с машинистом и его помощниками познакомился. Вместе с белокурой попутчицей он благополучно прибыл в столицу Белоруссии город-герой Минск. Три дня обретался в Минске, подружился с братом попутчицы, моряком, и вместе с ним уехал в Ленинград. Из Ленинграда тоже с моряком, но уже другим оказался в Одессе. Там пробыл всего один день. Другой моряк отбыл в загранплаванье, а Юру не пустили. Пришлось менять курс. И что удивительно – одесский поезд оказался самым правильным во всем МПС!
Похудевший и почерневший от тяжелого физического труда, солнца и прочих испытаний Юра явился домой. На нем была почти новая тельняшка, но тысяча не отягощала карманов.
Жена влепила ему звонкую пощечину и сама же заплакала – за что мне такая доля! Юра вздохнул, помолчал, обнял вздрагивающие плечи.
– Ну, что ты расстраиваешься! Да заработаю я эту вонючую тыщу! Главное же, все живы-здоровы!
Мезозойская весть
Полмесяца он был со всех сторон положительным. Примерно работал в своем институте, вместе с женой ходил на лекции, выставки и в театры. В конце лета Юля поехала к матери за детьми, оставив своему вновь благоверному энную сумму на питание. Но странная эта сумма, как голубиная стая, замахав крылами, тут же снялась и улетела вслед за ней. Потеряв из вида умчавшийся на Кавказ поезд, растерянно закружила над Гольяново и растворилась в безоблачном небе, а вместо нее на лоджию громоздко опустилось нечто большое, непонятное и доселе невиданное.
Юра сам человек удивительный, поэтому давно ничему не удивляется. Чрезвычайно начитан, много знает, а в своем понимании действительности далеко обогнал не только официальные газеты и журналы, но также нашу теневую и западную о нас мысли.
Однако, обнаружив у себя на лоджии не вот-то объяснимое явление, он в растерянности протер глаза.
– Инь-те-ре-есно! – сказал.
Непрямым путем приблизился к лоджии, потряс головой и уставился на странное нечто, неизвестно как оказавшееся в новом районе почти образцового коммунистического города.
– Птеродактиль!? – изумленно полуспросил-полуконстатировал. – Но вы же, извините, уже... – снова протер глаза. – Точно, птеродактиль! – окончательно определил он явление и повеселел. Наконец-то в этой жизни, в этом городе, в этой стране начинается что-то новое, еще невиданное и жутко интересное, как у Булгакова.
Удивительное явление вдруг, повернув свою фантастическую голову, пронзило Юру долгим мезозойским взглядом, от которого он как-то сразу сник.
– Извини! – сказал озабоченно. – У меня все кончилось. – Левой рукой пошарил в воздухе – не нашел. Наморщил лоб, сосредоточился. Правой рукой неуверенно обнаружил в пространстве собственный затылок, почесал и обрадовался. – А мы бутылки сдадим! Сиди тут! – сказал гостю и замысловатыми виражами засновал по квартире, собирая пустые бутылки. Набрал рюкзак и две сумки, открыл дверь, помедлил, вернулся в большую комнату. – Не уходи никуда! Я сейчас, – и удалился под стеклянный перестук.
Кстати, птеродактиль – это, если кто не знает, такое большое из далекого прошлого, но не то, что, скрываясь в водах озера Лох-Несс, людей дурит, а другое, с крыльями. Как огромная летучая мышь, только с длинным клювом и, как выяснилось, сильно пьющая.
Вернувшийся с полными бутылками Юра обнаружил, что странное явление, неожиданно его посетившее, терпеливо дожидается на лоджии.
– Молодец! – похвалил он и тут же хлопнул себя по лбу. – Да что ж это я! Извини! Проходите, пожалуйста!
Они сразу подружились, и некоторое время птеродактиль жил в большой комнате. Вместе с другом они пили «Стрелецкую» и вели беседы о туманном прошлом и безрадостном будущем планеты, о третьей мировой войне и о том, что все беды человека оттого, что он, гомо сапиенс, – явление наполовину искусственное в отличие от прочих природных зверушек.
– Бог создал и бросил! – пожаловался Юра, безнадежно махнув рукой. – Дальше, мол, сами. А что сами?! Вон, посмотри, что творится! Сами!
Несмотря на то, что объем мозга у птеродактиля, как утверждают ученые, совсем небольшой, собеседником он оказался интересным. А уж про Юру и говорить нечего. Но даже и для него, продвинутого во всех отношениях человека, было в этой ситуации нечто непонятное и даже удивительное.
Стояли теплые дни августа. Дверь на лоджию оставалась открытой. Они сидели на полу в большой комнате и не могли наговориться.
– Я только вот что не пойму. Когда ты был, – Юра ткнул собеседника указательным пальцем в грудь, и тому пришлось, взмахнув крыльями, слегка попятиться, чтобы сохранить равновесие, – меня еще не было. Не было! – удивленно развел руками Юра. – А как же мы встретились?! Не сходится! Давай по-другому! Когда я, гомо сапиенс, появился в одна тыща... В одна тыща... Когда я появился? – Юра, наморщив лоб, взялся писать пальцем по паркету дату появления на свет гомо сапиенса. Нечаянно стал валиться на бок, но удержался. – Ну да. В 1951 году. Еще Сталин был жив. Иосиф Виссарионович. Но вас, извините, уже не летало! Потому что кранты! Нам сказали, что вы уже вымерли. А может, не вымерли? Может, где-нибудь летали? Или сидели? Ну, в смысле, ты меня понимаешь. Как увидят, кто полетел, – сразу сажают! А потом ищи-свищи! Нет и все. Вымерли! И ни одна сука не признается. Государственная тайна! Но я тоже не видел! И знакомые зэки ничего такого не рассказывали. Не понимаю: как же мы встретились!? Удивительно! Сидим, общаемся... Или это ты к нам прилетел, или это я у вас очутился? – Юра в растерянности посмотрел по сторонам. – В мезозое квартир ни у кого не было, тогда не давали, даже если я и был. И телевизор не работал, пока Вася ни починил. А сейчас работает...