А Вале шептала, гремя крышкой рояля:
- Корнут... Сейчас Корнут... О, птичка моя... Допрос? Ради Бога, подождите хоть четверть часа. Ну что вам стоит?
И бегала по комнатам, таща Валю.
На парадной звонок.
Урча, поднимался Корнут Яковлевич.
- Можно? Можно?
- Нет, подождите, прошу.
- Что здесь?
То ворвался Гервариус. Корнут крикнул:
- Назад.
В шубе нараспашку вошел. Корнут Яковлевич теперь всегда в шубе. Мерзнет.
- Что тут такое творится?
В столовой сел на диван, мотнув головой. Гервариус понял и встал около.
- Дядя, вы теперь в засаде. Вас не выпустят. И нотариуса вашего не выпустят. Арестованы.
Гервариус вынул из бокового кармана оплетенную тростником флягу, подал рюмку Корнуту.
- Это что? Это что?
То кричал жандарм.
Смутно по углам поглядев, пососав коньяк, Корнут Яковлевич, горб свой нежа в подушках, сказал:
- Это вы зачем же сюда? А?
Когда подступил к нему жандарм, крича свои слова, Корнут распахнул сюртук и пальцем показал на таящийся в темноте знак.
- Мало? Мало?
И из кармана сюртука вынул бумажник. Какие-то бумаги выкинул на стол.
- Ну?
Это уж к Гервариусу.
- Еще рюмку. Что? Кто не пьет? Еще рюмку!
- Вы старшему скажите, дядя, старшему. Что за безобразие...
- Пойдемте туда. Эй, проводи!
И Гервариус повел Корнута.
- Ну, а здесь никто нас не слышит?
- Никто, Корнут Яковлич.
- Не вас спрашивают.
- О, нет. Никто.
- То-то. Что это за безобразие. У родной моей племянницы обыск! А? Это что такое? А? Способствует это тем предначертаниям правительства, кои я неустанно... да, да. Способствует? Способствует? Нужно обыск - делайте обыск. Но меня спросите, черти, меня спросите, когда задумаете у родственников... Да я вас сейчас... Или вы не понимаете, что мои родственники мою фамилию носят. А? Не понимаете? Так что же вы понимаете; черт вас возьми?
- Я просил бы..,
- Молчать!
- Но...
- Молчать! Что вы здесь нашли? В этом дому, что нашли?
Ворошил корзинку.
- Письма? Пусть скажет. Позвать! Позвать, говорю! Ее позвать...
- Но, Корнут Яковлевич...
- Позвать.
Гервариус ввел Ирочку.
- Ты что? Ты что? Дерзнула ты на устои правительства? А? А? Если так - берите ее. Вам говорю: берите.
- Я, дядя, по предначертаниям правительства...
- Вы слышите? Вы слышите? Ира, уйди.
Ушла. Говорил, склонясь на стол:
- А это что?
Из корзины вынув листок, читал:
- Это что? А? Это что, я вас спрашиваю!
- Во всяком случае подозрительно. Похоже на конспиративную переписку.
- Кон-спи-ра-тив-на-я? А! Ира! Сюда! Смотри. Отвечай. Не садись. Стоя отвечай. На допросе ты. Я сам допрос снимаю. Сам. Что за белиберда? Переведи... Да, да... то есть ключ...
- Да это уже переведено, дядя. Это перевод стихотворения Мюссе. Маркиз переводил, жених мой. Ей-Богу, настоящий маркиз. Да вы его знаете... А что он по-русски плохо, так я за то его и полюбила... То есть теперь-то уж не люблю...
- Маркиз? Это тот, длинный? Учитель? Шалопай твой маркиз.
- Но он, дядя, по предначертаниям...
- К черту эту тарабарщину! Бери свою бумажонку. А вы, господин жандарм... Если вся корзина полна такой дребеденью... Ира, уйди... Да, да... Прошу с возможной точностью разъяснить мне о мотивах обыска... А? Так жильцы?.. Да, да. Но у нее-то, в этом этаже ничего?
- Корреспонденция еще не разобрана...
- Корреспонденция? Видели мы эту корреспонденцию... Ну, я сам съезжу. Вы лицо подначальное и всего не можете...
- Дядя! Дядя!
Ворвалась Ирочка.
- А? Что? Как ты смеешь...
- Но, дядя, это совсем разбойники. Телеграфист пришел, мне телеграмма, и они не дают.
Сыщик подал жандарму телеграмму. Тот, прочитав, передал Корнуту.
- Дядя, что такое? Да скажите же...
- Раиса Михайловна спрашивает, где Яша.
- Яша? Яша? Ну, если Яша в Москве, так я знаю где. Тут недалеко меблирашки, клоповник ужаснейший. Там он останавливается. Знаю. В Зачатьевском...
По телефону справились.
- В ночь арестован.
- Арестован? Яша арестован? Ну, не разбойники ли, дядя. Это Яшу-то!
- Да уж. Это слишком. Господин жандарм, я иду сейчас, куда надо. А вы уж здесь, пожалуйста, по возможности...
На лестницу вызвал за собой Корнут сыщика с красным носом. Притворив дверь, вполголоса:
- Все подробно мне донести. Вечером в Большую Московскую. И про здешнее, и про Зачатьевский. Вот вам.
Из бумажника сторублевку вынув, в руках ее мял, не отдавая.
- Да, да... Народ-то вы больно ненадежный. Вот.
И разорвав кредитку пополам, сунул половинку в подставленную потную ладонь.
- Но ведь это как же-с? Погубленные деньги.
- Ничуть. Это задаток. Исполните все по хорошему, и вторая половинка ваша. А пока ни ваша без моей, ни моя без вашей гроша ломанного не стоят.
- Остроумно. Совершенно верно-с. Будьте благонадежны, ваше превосходительство.
Гервариус, распахнув дверь, кричал на весь переулок:
- Карету его превосходительства Корнута Яковлевича!
Ирочка кричала из окна:
- У меня ложа сегодня... Абонемент, «Князь Игорь»! Выручайте...
XXXI
Морозит давно. Под дыханием крепких утренников листья красные кленовые и желтые липовые за заборы пали, на набережную. Ветер порывный листья шуршащие в грядки метет.
А сегодня впервые бело.
Отстояв позднюю обедню заказную, именинница старуха Горюнова в домик свой приплелась; служанка краснощекая, под локоть поддерживая, довела через дорогу.
- Снежок-то, барыня! Благодать...
- А тебе бы, шлюха, языком звонить бесперечь. Беги, пироги погляди.
Села Горюнова вдова на диван в гостиной, колени ладонями трет, на просфору глядит. Просфора большая-большая. И частиц много вынуто копнем. Задремала вдова, голову в чепце парадном свесив. Гостей-родственничков поджидая, задремала.
На извозчичьей пролетке Дорофея подъехала с детьми.
- Младенчики, внучатки молодшенькие.
Тусклы взоры Дорофеи. Сквозь стекло глядит на белое, снежное, глядит не мигает. Горе, горе в душе живет, гнездо свило. На краткий час из души вылетит, а там опять. А тут сегодня, в родном дому, слушая щебет своих детей и их бабушки, поникла головой Дорофея, в слова не вслушивается. За окно глядит в белизну, такую простую и жуткую. И в родном дому сидя, в кресле гостиной, видит сегодня Дорофея горе свое не как хищную птицу злую, а как наседку толстую; разной дряни в душу натаскала, гнездо душное сделала, сидит, цыплят высиживает. Крови ей, наседке, не надо, живой крови. Цыплят высиживает, ждет. Народятся, и совсем душа как ящик-курятник станет... О, горе с крыльями ястребиными, с клювом кровавым, приди!
-...и что это, как воды в рот набрала... Иль неможется?
- Ах да...
И опять душою тоскующей мыслит о своем горе. Не словами мыслит душа умирающая и не мыслями. Как бел, как холоден снег... А разве плохо умереть? Разве страшно?.. Поцелуи греховные - веселое солнце. Ныне из неба Бог улетел...
Подъехала Раиса Михайловна. Сын Константин с нею.
- Ах, Раисочка, дочечка, и с внучоночком...
Презрительно глядя на желуди и листочки подносика, на котором белая лампа с медальончиками, рыжий Костя усики пощипывает; бабушке ни слова, матери Раисе Михайловне подчас:
- Да, мамаша.
На тетю Дорочку раза два взглянул-усмехнулся. И чуть морщась, рукой отстранял малолетних белокурых Дорочкиных деток, своих двоюродных сестриц. На подносе звенящие чашки внесла, как по канату идя, краснощекая девица. Раиса Михайловна с матерью беседу повели чинную про Костину близкую свадьбу.