За журнальным столиком сидели Виктор Краснов, Саша Галкин и Слава. На диване, подобрав ноги, в своей любимой позе сидела Рита, и задумчиво курила сигарету. При виде Павла она безучастно спросила:
— Где пропадал? — и тут же отвела взгляд.
— Болел… — лаконично обронил он.
Она промолчала, неподвижным взглядом глядя куда-то в угол. На столике стояли две бутылки водки и две — лимонного сиропа. Павел не понимал символики действа. Но в ответ на приглашающий жест Сашки подсел к столику. Виктор откупорил бутылку, разлил всем по полфужера. Павел откупорил бутылку с сиропом, долил свой фужер до краев. Сосредоточенно наблюдая, как, играя блестками в луче солнца, бившем из окна, расходится густой сироп в водке.
— Узнаю профессионала… — серьезно проговорил Виктор и тоже налил в свой фужер сиропа.
Ощущение пустоты и скуки осязаемо было разлито по квартире.
Павел стесненно кашлянул, спросил робко:
— За что пьем?
— Молчи, Пашка… — тускло, устало обронил Сашка. — Ради Бога, помолчи…
Рита подняла свой фужер, медленно отпила, затянулась сигаретой. Непьющий Слава проглотил полфужера, поперхнулся, закашлялся. Виктор добродушно похлопал его по спине и лихо осушил свой фужер. Сашка, отпив половину, поставил фужер на стол и принялся вертеть его в пальцах, сосредоточенно глядя на золотистую жидкость. Окончательно сбитый с толку, Павел отпил из фужера. Жидкость была жгучей, кисло-горьковатой. Павел вдруг подумал, что, наверное, такой вкус имеет разочарование. Он поглядел на Риту. Она все так же неподвижно сидела, глядя в одну точку. Он допил водку, поставил пустой фужер на столик. Смертная тоска и ощущение пустоты не оставляли, несмотря на то, что от водки в мозгу уже начало туманиться и предметы перед глазами потеряли четкость очертаний. Звякнул стекло, чуть слышно, но в тишине это прозвучало, как удар гонга, Виктор разливал по второй. Опять долили сиропу. Пили потихоньку, в полном молчании. Когда допили, Сашка поднялся, сказал безапелляционно:
— Пошли, мужики…
— Да-да, идите… — будто очнувшись, проговорила Рита. — Все идите… — добавила она, впервые за все время, глянув на Павла.
У него все внутри будто оборвалось, а потом в груди стало горячо и тяжело. Он деревянной походкой прошагал к двери и вместе со всеми вышел на улицу. В тот вечер он еще не был уверен, что все кончено… Все!
Дня через два, когда он окончательно оклемался после ангины, все же решился пойти к Рите. Она встретила его доброжелательно, пригласила в комнату. Они долго сидели в креслах, разговаривая не спеша о том, о сем, наконец, она гибко поднялась, деловито разбросила одеяло на полу и принялась раздеваться. У Павла отлегло от сердца, он с облегчением вздохнул и тоже торопливо принялся вылезать из одежды.
Потом они долго лежали в тишине и темноте, и снова завывали троллейбусы, своим тоскливым воем выматывая всю душу. Павел тогда еще не знал, что эта агония будет длиться, и длиться до самой поздней осени, пока в квартире Риты снова не объявится Краснов.
Павел сам не заметил, как заснул. А проснувшись утром, когда Ольга уже ушла на работу, потянулся, освобождено засмеялся. Похоже, что его наконец-то отпустило застарелое психическое расстройство, которое в нем вызвала Рита, а Люся умело поддерживала своей психической раскачкой. Видимо не зря ему вдруг вспомнился Сыпчугур; там он впервые соприкоснулся с природой, буквально слился с ней в струях Оленгуя, выслеживая черные тени налимов под топляками, и сам больше похожий на дикого звереныша.
Выглянув в окно, он проговорил громко:
— А не поехать ли за грибами? — на улице сияло солнце, слабый ветерок лишь чуть-чуть колебал ветви тополей, стоящих вдоль улицы.
Он вышел на кухню. Анна Сергеевна сосредоточенно, будто средневековый алхимик, занималась засолкой помидоров.
— А поеду-ка я сегодня за грибами… — врастяжку, смакуя удовольствие, проговорил Павел.
— Паша, сегодня должны уголь подвезти… — проговорила Анна Сергеевна, ловко укладывая помидоры в банку.
— Ну и что? Уголь можно и потом в сарай перекидать…
— А если дождь пойдет? Потом зимой ковыряться ломом в сарайке…
Павел вздохнул, проворчал под нос:
— Н-да… тещи для того и служат, чтобы портить людям настроение.
От хорошего настроения ничего не осталось. Накладывая осточертевшую картошку в тарелку и поливая ее постным маслом, Павел вдруг подумал; а откуда могло взяться вчерашнее ощущение мишени под прицелом? Точно такое же ощущение преследовало его в последние дни подготовки приснопамятного «мятежа». Черт! Да не могло его обмануть чутье старого таежника! Явно кто-то тропил его вчера вечером. Но топтун не опытный, поглядывал на его спину, оттого он и почувствовал слежку. Павел знал еще из уроков дяди Гоши, что опытный топтун никогда не глядит прямо на того, за кем следит, держит его краем глаза. И то некоторые битые волки моментально чувствуют слежку.
— Павел уже доедал картошку, похрупывая ядреными солеными огурчиками, когда в дверь постучали. Анна Сергеевна открыла, и по квартире разнесся радостный рык:
Хозяйка! Куда уголь сгружать?!
Пять тонн угля, это не шибко-то много, если кидать просто лопатой, но когда его приходится таскать ведрами метров за пятьдесят…
Павел трудился в поте лица до позднего вечера. Благодаря монотонной и нудной работе отдалилась и очередная гнусная измена Люськи, и ощущение недоброго взгляда в спину. В конце концов, он даже благодушно подумал, что как только она вздумает вернуться, он ее выгонит к черту и забудет навсегда. Не терпеть же весь остаток жизни из-за ее сладострастных стонов и миньета ее дремучее хамство, невоспитанность и психопатию… В конце концов, у него хорошая жена, сын растет, когда-нибудь Павел станет хоть и не знаменитым, но читаемым и издаваемым писателем. Чего еще надо? А после баньки и графинчика малиновки жизнь засияла вообще радужными красками. Попивая мелкими глоточками вино, Павел подумал, что, вполне возможно, на него давно точит зуб Люськин отчим. Вот может, он и следил, чтобы подкараулить момент, треснуть по башке и отпинать как следует. Он, видите ли, ревнует ее…
Глава 3
С утра пораньше Павел взялся писать рассказ, давно им задуманный, о жизни младших научных сотрудников в "эпоху перестройки и становления рыночных отношений". Не разгибаясь, писал до трех часов, потом к соседу, который просидел лет пятнадцать в тюрьме, но теперь «завязал», пришли друзья. Шум в общей прихожей стоял такой, что временами заглушал стук пишущей машинки. Павел понял, что под такое веселье работать невозможно, и решил, допечатав лист, на сегодня закончить, когда отворилась входная дверь, и пропитой голос осведомился:
— Есть кто дома?
Не отрываясь от работы, Павел спросил недовольно:
— Чего надо?
— Закурить не найдется?
— Нету закурить, тут не курят…
Посчитав, что разговор окончен, Павел снова застучал по клавишам. И тут почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Он резко обернулся. Рядом стоял пропитой тип и странным взглядом смотрел на Павла.
— Я сказал, что нет закурить… — нерешительно проговорил Павел, одновременно готовясь ко всяким неожиданностям, вплоть до того, что его сейчас попытаются зарезать и унести последнюю ценную вещь в доме — Ольгино пальто с норковым воротником, которое она купила в аккурат перед отпуском цен на волю.
Ханыга медоточивым голоском вдруг промурлыкал:
— Ты знаешь, я всегда тащусь от одного вида секретарш… Помню, трахнул одну секретаршу прямо на столе у ее начальника, и с тех пор не могу… Как увижу…
Он вдруг наклонился, обнял Павла, засопел, прижимаясь всем телом. Павла обдало ядреным самогонным перегаром, а в бок уперлось что-то твердое. Похоже, ханыга, и правда, готов был его тут же трахнуть на столе заместо секретарши.