Послонявшись по квартире, в полной мере ощутив свою неприкаянность, Павел вызвался пойти в пединститут, в котором у него были знакомые, пойти в университет, в котором он когда-то работал, встретиться там с организовавшимися инициативными группами. И он сходил, встретился, переговорил, повстречал бывших своих друзей молодости, изрядно постаревших, обросших степенями и званиями, окунулся в свою прежнюю жизнь, и вошел, наконец, в бешеный ритм подготовки «мятежа». Его перестало заботить, что ни в одной инициативной группе не было четко сформулированных претензий, никто не знал, чего же он, конкретно, хочет? Его будто маховик захватил, раскрутил, и стряхнул в бешеный водоворот.
Через несколько дней, — когда весна уже разгулялась вовсю, было тепло и парко, и весело бежали ручьи по улицам, — состоялось общее собрание инициативных групп по подготовке митинга в поддержку демократии и перестройки.
Третий секретарь Обкома, в стареньком потертом костюмчике, и даже без галстука, терпеливо, на разные лады убеждал собрание, что все идет своим чередом, гласность и перестройка набирают обороты. Представители инициативных групп по очереди выходили на трибуну, говорили о своем, наболевшем, не слышали друг друга, не слышали секретаря Обкома, но и секретарь их тоже не слышал. У Павла крепло убеждение, что всем просто запредельно обрыдла эта жизнь, когда с экранов телевизоров и со страниц газет бухтят о коренных и кардинальных переменах, а становится все хуже и хуже. Везде все те же и все там же, а в магазинах уже и чаю не купить, и с сахаром проблемы, и эта, — Гос-споди ж ты ж боже ж мой! — эта невыносимая пустота вокруг, будто тебя, как таракана, импортной жвачкой приклеили к обрыву над пропастью: и висеть невмоготу, и отклеиться невозможно.
Виктор Краснов неожиданно вылез на трибуну и толкнул такую речь, что сорвал бурю оваций. Павел заметил, как двое неприметных мужчин возле сцены оживленно обмениваются быстрыми фразами, провожая внимательными, изучающими и запоминающими взглядами спускающегося со сцены Виктора.
После собрания бузотеры и надежа российской словесности отправились на свою штаб-квартиру. Долго, до глубокой ночи, пили, не пьянея, курили, не чувствуя дыма и говорили, говорили, говорил… О том, как здорово живется писателям "за бугром", ни тебе союзов, без вступления в который тебя никто печатать не будет, ни цензуры. Пиши, как Бог на душу положит, лишь бы читатели читали.
Павел не прислушивался к разговорам, пил в меру, как всегда, и то и дело ловил на себе задумчивые Ритины взгляды. Виктор пел без остановки баллады, беря за основу стихи Галича, кого-то еще, и от баллад этих душа рвалась на части. По крайней мере, у Павла. Другие самозабвенно толковали о политике. Тут и там слышалось одно слово: Ельцин, Ельцин, Ельцин… Павел несколько раз видел по телевизору этого секретаря Обкома. И он был убежден, что секретарю Обкома перевоспитаться невозможно: он как был, так на всю жизнь и останется большевиком. И если уж решил в стране возродить буржуазный строй, то возрождать его будет большевистскими методами и способами, то есть угробит половину населения страны, а может и больше. Воспользовавшись паузой, когда Виктор на минуту замолк, отвлекшись на рюмку водки и кусочек колбасы, Павел проговорил:
— Ребята, поспорим, на что угодно, что через пять — семь лет вы на портреты Ельцина плевать будете?
Повисла тягостная тишина, наконец, Слава, тихий незаметный толстячок, проговорил:
— Ну, Паша, ты дае-ешь… Вечно ты хочешь быть пооригинальнее…
Григорий зло вперился в лицо Павла взглядом и медленно выговорил:
— Ты, Пашка, говори, да не заговаривайся…
Павел огляделся, все смотрели на него осуждающе. Он пожал плечами, проговорил:
— Кое-каких философов надо читать…
— А ты много их прочел? — спросил насмешливо Игнат.
Павел уклончиво проговорил:
— Доводилось.
В его легенду не входило упоминание о высшем образовании и аспирантуре, а также самостоятельном штудировании вузовского курса физики и истории. Инцидент быстро исчерпался, только еще чаще стал упоминаться этот взлетающий с шумом и громом, как стратегическая ракета, политик новой волны.
Рита все глубже затягивалась сигаретой и все отчаяннее и напряженнее о чем-то думала. Но тут Виктор глубоким бархатным голосом запел романс: — "Белой акации гроздья душистые…" И Рита, бросив окурок, расслабилась, взгляд ее стал спокойным и отрешенным, она принялась подтягивать Виктору тихим слабым голосом, не напрягаясь, будто плывя по течению.
Словно предсмертная боль отчаянно билась внутри Павла, рвалась наружу, и он понимал, что в тот самый момент, когда она вырвется — ему конец. Виктор вдруг оборвал песню на середине фразы, бросил гитару на диван, и с закаменевшим лицом целеустремленно пошел из комнаты, через несколько секунд громко хлопнула входная дверь. Видимо все ощутили неловкость, вдруг заспешили, засобирались. Встать и уйти вместе со всеми, у Павла не было сил. Это было все равно, что из космического корабля выйти в вакуум без скафандра.
Рита проводила гостей, вернулась в комнату, бесцельно прошлась от двери к окну и обратно. И вдруг, будто, наконец, решившись, быстро подошла к шифоньеру, вытащила стеганое одеяло без пододеяльника, одним движением раскинула его на полу, опустилась на него, уперлась рукам в пол, запрокинула голову и отчаянно простонала:
— Ну, иди же ко мне!.. — и уже лихорадочно помогая ему освобождать себя от одежды, договорила: — Терпеть не могу, когда диван скрипит…
Потом они долго лежали в темноте и тишине. На транспортной магистрали заунывно и тревожно завывали троллейбусы. Почему-то днем их не слышно, отметил про себя Павел.
Было еще несколько ночей тяжелой пряной страсти. Павел не спрашивал, куда делся Сашка вместе со своим компьютером, а Рита о нем не вспоминала. У Павла в мозгу засела дикая мысль; наверное, с его ощущениями могут сравниться ощущения омара, брошенного живьем в густой, соленый и пряный бульон.
Время митинга все приближалось. Дня за четыре до назначенного срока кто-то похитил Виктора. Он шел к Рите, когда с ним поравнялась черная «волга», из нее выскочили трое крепких парней, скрутили Виктора, сунули на заднее сиденье и увезли. Все это видел Слава, который особого участия в организации митинга не принимал, но на явочной квартире бывал регулярно.
Когда на «явку» пришел Павел, Рита билась в истерике на диване, Игнат Баринов пытался отпаивать ее водкой. С этого дня у Павла, да, наверное, и у всех остальных тоже, возникло ощущение, будто они стоят с завязанными глазами, на спинах нарисованы мишени. И надо делать шаг вперед, а впереди неизвестно что; может, желанная свобода, а может, пропасть, бездна, на неведомой глубине которой лежат кости тех, кто осмеливался протестовать до них.
Еще через день Павел свалился с жесточайшей ангиной. Он лежал на кровати с сорокаградусной температурой, и явь мешалась с бредом. Ольга отпаивала его чаем с малиной, а Павел, уплывая в бред, вдруг начинал видеть на ее месте Риту. Почему-то говорил, говорил, говорил горячечным полушепотом, то, обращаясь к Ольге, то к Рите. О чем говорил, он так никогда и не вспомнил. Ольга вздыхала, и обтирала его влажным холодным полотенцем, с приятным ароматом уксуса. На несколько минут ему становилось легче, он лежал, медленно вдыхая тяжелый воздух, прислушиваясь к глухим ударам крови в висках.
Когда Павел поднялся с постели и на подгибающихся от слабости ногах доковылял до Риты, все уже кончилось. Вообще — все! Город жил обычной рутинной жизнью, усиленные патрули с перекрестков исчезли, и на улицах было по-особому скучно и тоскливо, будто и не весна вовсе, а давно надоевшее всем бесконечное лето. Будто никогда не было лихорадочной подготовки «мятежа», да и, в общем-то, самого «мятежа» не состоялось. На стадионе собралось народу — тысяч десять, большинство, правда, пришли исключительно из любопытства, а не из политических соображений и тяги к демократии и свободе. Взбирались на кузов грузовика с откинутыми бортами, и говорил, говорили, говорили, взахлеб, будто стремились выговориться за все годы бесконечных разговоров полушепотом на кухнях и в курилках. И ничего не произошло. Ни-че-го! Будто перегретый пар в котле остыл сам собой, будто в шипящей гранате сама собой потухла запальная трубка