Вечером прибегает к нам Леня, очень взволнованный:
- Шашура! Идем к нам...
- Это зачем еще мне идти?
- Меня дедушка послал. "Скажи, говорит, Сашеньке (он тебя Сашенькой зовет... подумай, всех обезьян Сашеньками звать!), чтоб сейчас пришла к нам!"
Я понимаю это так, что у Тамары собрались все ее знатные гости и Ивану Константиновичу непременно хочется, чтобы пришла и я. А я так не хочу этой встречи с "графьями и князьями", что даже пропускаю мимо ушей Ленькину дразнилку про "обезьян".
- Зачем я к вам пойду? - ершусь я. - У вас и без меня гостей много...
- То-то и дело, что нет! - серьезно отвечает Леня. - Ни одного гостя и три телеги неприятностей... Пойдем, Шашура!
У Роговых еще в передней слышно, как заливается хохотом Тамара.
- Ты меня обманул? - сурово говорю я и поворачиваюсь, чтоб уйти. - У вас веселье, хаханьки, а ты сказал: никого нету!
Леня удерживает меня за рукав шубки.
- Это у Тамары... истерика... - бормочет он сконфуженно. - Плачет она... понимаешь? Плачет!
Мы с Леней входим в комнату, откуда доносятся странные звуки, похожие больше на хохот, даже на икоту, чем на плач. Я никогда в жизни такого не слыхала и в совершенном ужасе схватываю Ленину руку.
В довершение переполоха попугай Сингапур в своей клетке начинает заливаться точь-в-точь, как Тамара! Оказывается (потом нам это объясняет Иван Константинович), одна из прежних хозяек Сингапура часто закатывала истерики, и Сингапур перенял это от нее. Все эти годы он жил у Ивана Константиновича и не слыхал никаких истерик; ну, а когда Тамара начала эту знакомую ему песню, Сингапур страшно обрадовался и начал выводить истерические вопли. Так они наворачивают оба - Тамара и Сингапур!
Но для Тамары состязание с попугаем оказывается полезным: плач ее ослабевает. Она даже кричит:
- Ленька! Да поставь ты эту проклятую птицу на рояль!
Поставленный на гладко отполированную крышку рояля попугай Сингапур перестает хохотать, икать и плакать. Он только, как всегда, жалобно умоляет:
- Простите... пустите... не буду!
Все это так смешно, что даже Тамара улыбается сквозь слезы. Она сидит на диване, прижавшись к Ивану Константиновичу, крепко обнимая его за шею, и горестно бормочет:
- Дедушка... Миленький, дорогой дедушка... Как нехорошо все вышло, дедушка!
Мы с Леней невольно переглядываемся: впервые со времени их приезда Тамара называет Ивана Константиновича "дедушкой", впервые обнимает его и льнет к нему, как внучка, ищущая защиты! И, как ни расстроен Иван Константинович огорчениями Тамары, все-таки он счастлив этой переменой в ее обращении с ним.
- Птушечка... - целует он ее плачущие глаза. - Да не убивайся ты так! Ну, сегодня все вышло не очень хорошо, а завтра будет великолепно! В этом жизнь, дорогая моя, внученька милая... И тебе еще жить и жить... долго-долго!.. Всякое еще у тебя будет, родная моя!
Но Тамарины чудеса продолжаются.
- Сашенька... - говорит она мне умоляюще. - Садись рядом со мной...
До этого дня у меня не было ни имени, ни "ты" - только одно "вы"! Но я не хочу об этом вспоминать. Мне очень жалко Тамару.
Я сажусь на диван рядом с Тамарой, беру ее за руку.
- Сашенька... Ты как-то говорила, что Ляля Гагарина - не княжна. Ты это наверное знаешь?
- Нет, - отвечаю я честно. - Наверное я этого не знаю. Я только думаю, что, если бы она была княжна, все синявки бы ее так называли. Ну, и сама она - она ведь глупая! - всем бы тыкала в нос, что она княжна...
Тут я краснею до ушей. Потому что ведь это - удар и по Тамаре: значит, она глупая, ведь она все звонила, что она - княжна и княжна... К счастью, Тамара пропускает мою бестактность мимо ушей, она занята другой мыслью.
- Но тогда... - говорит Тамара растерянно, - почему же она сегодня ко мне не пришла? Нет-нет, ты не думай, я ведь знаю, что Гагарина - дура, и, ох, как с ней скучно, если бы ты знала! Но мне, понимаешь, обидно... Никто не пришел! Что же, им со мной неинтересно? Они только оттого со мной дружили, что думали: я - княжна?
Леня ласково - совсем не похоже на его обычное обращение! - гладит Тамару по голове.
- А тебе не все равно, что там какая-то балда о тебе думает и почему она к тебе не пришла?
Но Тамара его не слушает: из передней слышен звонок.
В глазах Тамары - надежда. Она еще и сама боится поверить в радость. Она говорит полувопросительно:
- Они?
Нет, это пришли не ее гости! В комнату входит, очень веселая, моя мама, а за ней - высокий красивый человек с пышным коком пепельных волос, падающим на лоб.
При виде его Иван Константинович, смешно нагнувшись и упершись руками в расставленные колени, - так в чехарду играют, - кричит, словно не веря собственным глазам:
- Нет!
- Да! - кричит, смеясь, пришедший человек с коком.
И оба они - Иван Константинович и человек с коком - бросаются друг другу в объятия. Незнакомец наклоняется, потому что он значительно выше Ивана Константиновича. Оба они восторженно обнимаются, целуются и хлопают друг друга по спине. Потом, словно исполняя какой-то давно привычный обряд, они отступают на один-два шага друг от друга, а Иван Константинович рычит громовым голосом:
- Черт побери мои калоши с сапогами!
- Тысяча чертей и одна ведьма в пушку! - отвечает ему незнакомец.
Впрочем, почему я называю его незнакомцем? Я ведь только в первую минуту не сразу признала его - я его года два не видала. Но тут же радостно вспомнила: "Миша! Это мой дядя Миша!"
Он тоже бросается ко мне, берет меня на руки, как маленькую. Он обнимает, целует меня, напевая приятным баритоном смешную и глупенькую песенку, которую я помню с самого раннего детства:
Ах, простите! Ах, простите,
Дорогая уистити,
Что-то нос у вас не чист!
Вы, конечно, обезьяна,
Обезьяна без изъяна,
Но ведь вы - не трубочист!
Я с восторгом обнимаю кудрявую голову дяди Миши, - я снова, словно в первый раз в жизни, узнаю его голос, придающий теплоту и сердечность всему, что бы он ни пел. Как часто, в самом раннем моем детстве, когда я бывала нездорова, не могла уснуть, дядя Миша целые ночи носил меня на руках и пел мне, а я слушала, положив голову на его плечо. Самое мое любимое было "Сказка о рыбаке и рыбке" - пушкинские слова, к которым он сам сочинил музыку. Когда он пел, как старик в первый раз закинул невод, - "пришел невод с травою морскою", как "в другой раз закинул он невод, - пришел с одною тиной" и хотя я отлично знала, что сейчас старик в третий раз закинет невод и поймает бесценную золотую рыбку, - все равно я слушала с замиранием сердца, я боялась: а вдруг сегодня старик не поймает рыбку? Ведь тогда старик и старуха будут и дальше прозябать "в землянке", как прозябали до этого "тридцать лет и три года..."
Теперь я знаю, что в том и есть секрет подлинного таланта: зритель, слушатель, читатель - даже если он смотрит пьесу или читает книгу в тысячный раз! - должен волноваться, словно слышит и видит это в первый раз в жизни! Он должен трепетать от страстной надежды: "А вдруг сегодня конец будет новый, счастливый?" И только те писатели и актеры талантливы, которые умеют заставлять читателя и зрителя замирать в этом "а вдруг".
Дядя Миша был талантлив. Он был исключительно музыкален - пел, играл на рояле, сочинял безделушки-пьески для рояля; издатели покупали и печатали их. Помню его польку "Леночка", посвященную моей маме, выставленную в витринах музыкальных магазинов. Дядя Миша окончил юридический факультет и был на редкость красноречив. Дедушка Семен Михайлович говаривал: "Если я хочу отчитать Мишу за какое-нибудь несомненное его безобразие, я должен войти к нему в комнату, выговорить все, что у меня на душе, - и тут же уйти, не дав ему сказать ни одного слова, иначе через пять минут я буду верить, что никакого безобразия Миша не совершал, а если и совершил, то это было совсем не так, совсем не то и вообще это не было безобразием. А через десять минут я еще буду просить у Миши прощения за то, что посмел заподозрить его в чем-то дурном!"