За мной, между прочим, стоят люди. В аптеке жарко, Я тепло одет. Никакого удовольствия я от все этого не испытываю, и чувствую, что у меня струйка пота по спине стекает.
Я девочке пока еще спокойно отвечаю, что аспирин Бауерс'а мне не нужен и протягиваю пластинку "Validolum". И опять все в прежнем порядке повторяется, и она меня опять спрашивает "against what ? ". Я говорю, что "против сердца". И еще какое-то время лопочу что-то про "mother in law", про тещу то-есть...И она мне очень строго говорит, что во-первых, такого лекарства нет. И даже в справочнике не значится. А, во-вторых, все лекарства такого рода продаются только по рецепту врача.
Я уже плаваю в поту. Забираю у нее свой анальгин и валидол и прошу 20 презервативов. Произношу "preservatives", - посмотрел в русско-английском словаре. Коверкаю язык самым изысканным образом. И злобно жалею, что не взял образец.
И что ты думаешь?! Эта сука меня спрашивает: "Against what it? "Я под потолок взвился. "Against children! For men!!", - ору я. И она на меня долго смотрит, соображает ( у меня уже колени дрожат и в глазах темно ). И вдруг с искренней радостью, громко, девичьим чистым голоском: " Джентльмену нужен КОНДОМ!. Ну, конечно, у нас есть кондомы. Большой выбор!!!" Выходит из своей берлоги и ведет меня под внимательными взглядами других покупателей
(в основном, разумеется, женщин ), к стенду. Подводит, рукой даже показывает, очевидно принимая меня за идиота, и, слава Богу - уходит. На стенде этом - сто типов презервативов: немецкие, французские, английские, разных цветов, с колечками и усиками. Я стою на ватных ногах и соображаю, что со мной будет, если я вернусь в Питер без анальгина и валидола, но с презервативами, и в особенности, с презервативами с усиками...
" Ну, и что, - спросил я заинтересованно, - купил? "
- Купил. Самые дешевые выбрал и купил...
Затвор
В начале 90-х птички, когда-то упорхнувшие из Физтеха в дальние страны , стали на недельку - другую наведываться в родные края. Как правило, они садились на край родного гнезда, заглядывали в него со смесью брезгливости и жалости, что-то неодобрительно чирикали - и улетали к новым и уже родным берегам.
Однако- же, дух Физтеха жил почти в каждом: все, или почти все почитали долгом рассказать о своей работе на семинаре.
Иногда выяснялось, что докладчик подзабыл русскую терминологию. Иногда, - что ему пришлось полностью сменить тематику, и все термины он учил и знает только по-английски. Кто немного стеснялся такой ситуации, кто вместе со слушателями смеялся необходимости переводить слова на родной язык...
Одна из птичек делала доклад по новому прибору, который должен был, по мнению автора, затмить собой все остальные приборы и, наконец-то, принести счастье измученному человечеству. Важным элементом нового прибора была деталь, по-английски называвшаяся gate. Слово это, в зависимости от контекста, может быть переведено, как "ворота", или " выход", или "застава" и.т.д. В данном случае русским эквивалентом было слово "затвор".
Когда в первый раз докладчик запнулся и спросил: "Ребята, как нужно сказать по-русски?", - секретарь семинара подсказал - "затвор". Через минуту сцена повторилась. Докладчик защелкал пальцами, и сразу несколько голосов из первого ряда с готовностью помогли: "затвор". Еще через минуту повторение вызвало смех у аудитории и беспорядочные подсказки со всех сторон. Наконец, буквально через несколько секунд докладчик споткнулся на тех же граблях. И тогда откуда-то из середины зала густой бас отчетливо и неторопливо выговорил: " Затвор, жопа ".
И, о чудо, докладчик продолжил рассказ без всяких затруднений. Заколдованное слово с легкостью необыкновенной вылетало из уст его. Заодно и все остальные русские термины с полной отчетливостью всплыли в памяти докладчика. И, сосредоточившись на принципе работы прибора, слушатели вполне смогли оценить изящество и красоту идеи.
Техасские шатры
В то же примерно время один из моих приятелей по горячим следам рассказал мне следующую историю.
- Бегу я из корпуса "А" в главный корпус, и бегу быстро. На улице -25, а на мне -курточка на рыбьем меху. Перед проходной стоит парень в замечательной белой дубленке. То-есть, парень в Пиквикиккском смысле: мой ровесник, и, стало-быть, за пятьдесят. Лицо знакомое, но кто таков вспомнить на бегу не могу. Естественно, кричу: " Привет, как дела ? " и, не останавливаясь, - мимо. Не тут-то было.
Парень меня останавливает, здоровается и с особенной какой-то интонацией:
" Ну, сам подумай, как у меня могут быть дела ? ". И не с нашей жалобной, а наоборот, полу-насмешливо - полу-покровительственно. И с таким самодовольством, что меня просто-таки злоба обуяла. И со злости я его мгновенно узнал. И все про него вспомнил. И как он уезжал в Штаты, и где работает, и статьи его в Phys. Rev. вспомнил, и слухи, что у него с женой не все в порядке. И все это у меня в едином ощущении промелькнуло мгновенно. А злоба не только не прошла, но прямо-таки под сердце подкатила. И я, уже жалея, что не могу сдержаться, уже прямо в этот момент от собственной низости мучаясь, ему говорю: " Ну, откуда же, Роберт, я могу знать, как у тебя дела ? Правда, может быть Конгресс принял закон, отменяющий рак прямой кишки. Или запретивший дочкам физиков наркотиками колоться. Или обязавший жен быть верными до гроба. Так тут у нас за постановлениями Конгресса не уследишь! "
И пока я всю эту гадость изрыгаю, злоба моя, естественно, улетучивается, и остается только стыд. Роберт на меня смотрит, раскрыв рот: естественно, он ничего подобного от меня не ожидал. Да и я, по правде, от себя - тоже.
Потом мы одновременно друг другу говорим. Я: " Извини, ради Бога. Не знаю, что на меня накатило ". Он: "Извини, ради Бога. Я глупость сказал. Извини. "
Потом мы очень по дружески поговорили. И я в разговоре с ним припомнил, как в 89ом поехал первый раз за рубеж. В штаты, в Техас. Тогда еще мы в диковинку были. Меня наши "старые" эмигранты наперебой приглашали.
И один раз позвал меня к себе на ужин бывший ленинградец, уехавший в 72ом. Он, видимо, был исключительно талантливым механиком и прекрасным организатором. Через 2 года после приезда организовал фирму и быстро разбогател. В 89ом у него на заводе и в исследовательской лаборатории работало человек 200.
Ужинали мы в гостиной. За столом сидели, кроме нас, жена и дочка. А потом мы с ним вдвоем прошли в кабинет, отделанный каким-то извращенным деревом. Я смаковал рюмочку коньяка, а он "опрокидывал" в лучших отечественных традициях и, захмелев, начал жаловаться, что жена - стерва. Переспала со всеми его друзьями и, кажется, даже с водопроводчиком, который приходит чинить трубы, когда он на работе. Дочка стесняется его " русского акцента ", и никого из ее друзей он не знает, Ласкова она с ним только, когда нужны деньги.
"Правда, - усмехнулся он, - деньги ей нужны часто. Встаю в пол-шестого и бегаю. Потом - на работу. В семь возвращаюсь. Обедаем, а потом я иду " в кабинет работать ". То-есть сижу и надираюсь по черному. А если в гости так еще тошней. К американцам, - я не понимаю многого, а что и понимаю, так с души воротит: налоги , машина, погода. К нашим: все друг-друга наперебой убеждают, как они умно поступили, что уехали, И какие чудеса стойкости проявили, пока пробились. И так, - год за годом...".
В машине, когда он меня отвозил домой, я ему напомнил последние строки Пушкинского " Алеко ". С адаптацией к местным условиям.
Но мира нет и между вами
Техаса тучные сыны.
И между вашими шатрами
Живут мучительные сны.
И ваши сени кочевые
В пустыне не спаслись от бед.
И всюду страсти роковые,
И от судеб защиты нет.
Обнялись мы с Робертом, и побежал я дальше " с казенной подорожной в кармане.
Воистину шолом.
Эмигрировавший в начале 90-х в Израиль экспериментатор И, долго искал работу. Корзина абсорбции была съедена, вывезенные из России деньги подходили к концу. Детей было трое. И уже с интересом приглядывался к доктору наук, открывавшему и закрывавшему шлагбаум на въезде в Иерусалимский Университет. И - повезло. То-есть, не то, чтобы только повезло.