И он уже не вернулся.
Айседора приехала в Москву, с друзьями о Сергее не говорила ни слова и, как всегда, с головой погрузилась в работу, чтобы отвлечься от тяжелых переживаний.
Галине Бениславской, безумно любившей Есенина, его расставание с Дункан ничего хорошего не принесло. Все ее ухаживания за ним, постоянная поддержка и помощь любви в нем не вызвали. Сергей относился к Галине только дружески, с благодарностью – и все.
Через какое-то время после разрыва с Дункан Есенин женился на внучке Льва Толстого, Софье Андреевне. И переехал к ней жить. Это для Бениславской было страшнейшим ударом.
Однако именно заботы Бениславской помогли Есенину окончательно порвать с мучительной связью и пережить расставание с Айседорой.
Какое-то время Дункан еще оставалась в России. У нее были обязательства перед ученицами и… воспоминания о любви. Ведь было у них много действительно счастливых дней и ночей… Хотя Шнейдер, бывший всегда рядом с Айседорой, писал: «Любовь Айседоры Дункан к Сергею Есенину внесла немало тяжелого, трагичного в ее жизнь. Они многое дали друг другу. Но вместе с тем и мучили один другого».
Когда Есенин попал в клинику неврозов, где пытался вылечиться от «душевных ран», Айседора встретилась в одной актерской компании с Августой Миклашевской, за которой Есенин ухаживал. Миклашевская как раз находилась в раздумьях – ответить на его чувства или не стоит? Миклашевская так описывает свою встречу с Айседорой:
«Я впервые увидела Дункан близко. Это была очень крупная женщина, хорошо сохранившаяся. Я, сама высокая, смотрела на нее снизу вверх. Своим неестественным, театральным видом она поразила меня. На ней был прозрачный, бледно-зеленый хитон с золотыми кружевами, опоясанный золотым шнуром с золотыми кистями, на ногах – золотые сандалии и кружевные чулки. На голове – золотая чалма с разноцветными камнями. На плечах – не то плащ, не то ротонда, бархатная, зеленая. Не женщина, а какой-то театральный король.
Она смотрела на меня и говорила:
– Есенин в больнице, вы должны носить ему фрукты, цветы!..
И вдруг сорвала с головы чалму – произвела впечатление на Миклашевскую, теперь можно бросить. И чалма полетела в угол.
После этого она стала проще, оживленнее. На нее нельзя было обижаться: так она была обаятельна.
– Вся Европа знайт, что Есенин был мой муш, и вдруг – первый раз запел про любоф – вам, нет, это мне!..
Болтала она много, пересыпая французские слова русскими, и наоборот.
…Уже давно пора было идти домой, но Дункан не хотела уходить. Стало светать. Потушили электричество. Серый, тусклый свет все изменил. Айседора сидела согнувшаяся, постаревшая и очень жалкая:
– Я не хочу уходить. Мне некуда уходить… У меня никого нет… Я одна…»
Конечно, у нее была приемная дочь Ирма. Была работа в школе, были прекрасные ученики. Но у нее больше не было любимого человека.
Дункан и вправду чувствовала себя одиноко – в чужом городе, в чужой стране. Постаревшая, уставшая, опустошенная…
Крандиевская-Толстая в своих воспоминаниях писала о Дункан: «Айседора вообще была женщина со странностями. Несомненно умная, она могла по-особенному, своеобразно, с претенциозным уклоном удивить, ошарашить собеседника. Эту черту словесного озорства я наблюдала позднее у другого ее соотечественника – Бернарда Шоу.
Айседора, например, утверждала: большинство общественных бедствий происходит оттого, что люди не умеют двигаться. Они делают много лишних и неверных движений. Неверный жест влечет за собой неверное действие.
Мысли эти она развивала в форме забавных афоризмов, словно поддразнивала собеседника. Узнав, что я пишу, она усмехнулась недоверчиво:
– Есть ли у вас любовник, по крайней мере? Чтобы писать стихи, нужен любовник.
Отношение Дункан ко всему русскому было подозрительно восторженным. Порой казалось: эта пресыщенная, утомленная славой женщина не воспринимает ли и Россию, и революцию, и любовь Есенина как злой аперитив, как огненную приправу к последнему блюду на жизненном пиру?»
Как бы то ни было, Айседора села на самолет и отправилась в Европу. В пути случилась небольшая поломка, и аэроплан вынужден был приземлиться возле одного из российских селений. К месту посадки на поле, покрытом тонкой пеленой снега, собрались окрестные крестьяне. И «божественная Айседора» станцевала для них свой последний танец на русской земле. Больше в России она никогда не была.
Брак же Есенина с Софьей Толстой – как принято считать, брак по расчету – расчета не выдержал. Поэт был откровенно недоволен женитьбой. Об этом он заговорил вскоре после свадьбы: «С новой семьей вряд ли что получится, слишком все здесь заполнено „великим старцем“, его так много везде, …что для живых людей места не остается. И это душит меня…»
Он скучал, тосковал, как всегда, когда задерживался возле какой-нибудь женщины. А Софью Есенин не любил, постоянно хотел развестись. Опять страшно пил – но в этом жену нельзя упрекнуть, ведь он и до нее напивался до беспамятства.
Третьего декабря 1925 года он, сбежав из клиники, где лечился, зашел в квартиру Толстой, собрал свой чемодан и, не прощаясь, ушел из дому.
А неделю спустя, 28 декабря, в Петербурге, в гостинице «Англетер» покончил с собой…
Это известие застало Дункан в Париже. «Она не произнесла ни одного слова», – вспоминал ее брат Раймонд. А Шнейдер, который и телеграфировал ей о страшном событии, писал: «Она тяжело переживала смерть Есенина. Прислала большую телеграмму, в которой, помню, были такие слова: “Я так много плакала, что у меня нет больше слез…”»
Еще тяжелее переживала смерть Есенина Галина Бениславская, у нее даже не было сил, чтобы прийти на его похороны. Ее хватило лишь на год жизни без Сергея – 3 декабря 1926 года она застрелилась на могиле Есенина, на Ваганьковском кладбище. «…Самоубилась здесь, хотя и знаю, что после этого еще больше собак будут вешать на Есенина, – написала она в предсмертной записке, – но и ему, и мне это все равно. В этой могиле для меня все самое дорогое…» Она похоронена на Ваганьковском, рядом с Есениным.
Айседора Дункан прожила после смерти поэта всего два года. К этому времени она уже давно жила в Ницце. Свои страдания Дункан пыталась избыть в танце. «Айседора танцует все, что другие говорят, поют, пишут, играют и рисуют, – писал о ней поэт Максимилиан Волошин, – она танцует „Седьмую симфонию“ Бетховена и „Лунную сонату“, она танцует „Primavera“ Боттичелли и стихи Горация». Но это уже была не прежняя Айседора Дункан.
Ее не воскресил даже короткий роман с молодым русским пианистом Виктором Серовым. Возможно, помимо молодости (ему было двадцать пять лет) и приятной внешности Айседору привлекло в нем то, что он был русским, а значит, с ним было можно говорить о России, о русской поэзии…
Но молодой русский быстро охладел к стареющей танцовщице и предпочел ей другую. Когда Серов, после неприятного объяснения, уходил, Айседора крикнула ему вслед, что покончит самоубийством. Но он не поверил. Молодому человеку было даже лестно – такие страсти из-за него, и кто страдает? Сама Айседора Дункан!
А она пошла к морю. Вошла в воду и стала заходить все глубже и глубже… Айседора тонула, когда ее заметил некий английский офицер, он и вытащил ее из воды. Бедная женщина еле прошептала: «Не правда ли, какая прекрасная сцена для фильма…»
А через несколько дней, 14 сентября 1927 года, Айседора села за руль своего автомобиля. Было прохладно, и она повязала шею длинным алым шарфом. Автомобиль тронулся, и вдруг резко остановился. Конец шарфа затянуло в ось колеса… Голова Айседоры ударилась о край дверцы – алый шарф задушил божественную танцовщицу.
Бывшие рядом люди бросились на помощь, но было поздно. Она только успела выдохнуть: «Прощайте, друзья! Я иду к славе!»
Айседору Дункан похоронили на кладбище Пер-Лашез. На одном из венков было написано: «От сердца России, которая оплакивает Айседору»…
«Мое искусство, – писала она в книге „Моя Исповедь“, – попытка выразить в жесте и движении правду о моем Существе. На глазах у публики, толпившейся на моих спектаклях, я не смущалась. Я открывала ей самые сокровенные движения души. С самого начала жизни я танцевала. Ребенком я выражала в танце порывистую радость роста; подростком – радость, переходящую в страх при первом ощущении подводных течений, страх безжалостной жестокости и уничтожающего поступательного хода жизни.