Детский сад какой-то! — сплюнул Герцог. — Тоже мне Зорро нашелся! — и выписал из столицы целый взвод опытных боевиков, поклявшихся превратить Сильфон в настоящий Перл-Харбор. Но все они даже не доехали до города, потому что в дороге с каждым что-то приключилось. Один отравился суши и попал в реанимацию, другой выпал из поезда под колеса встречного состава, третьего в туалете аэропорта ограбили и до смерти избили, четвертого блудницы накачали сильнейшими галлюциногенами и отправили багажом в Рио-де-Жанейро… Во всех случаях стремящиеся в Сильфон наемники или погибали, или становились инвалидами, и почти всегда в происшедшем были замешаны какие-то бродяги, темные личности, которые растворялись без следа.
Многих должен бояться тот, кого многие боятся. Наконец, в мозгу у Герцога прояснилось: он имеет дело с силой, которую явно недооценил. Прессинг шел по всему фронту, с каждым днем его дела в городе становились все хуже.
Предприятия вылетали в трубу, поскольку, с одной стороны, никто не желал покупать произведенную ими продукцию или пользоваться предлагаемыми услугами, а с другой — рабочие и служащие принялись поголовно болеть, будто в Сильфоне случилась эпидемия. Акции, на которые смышленые брокеры Герцога ставили, сразу начинали падать, причем со скоростью самоубийцы, прыгнувшего с моста, но стоило только от них избавиться, как они сразу же фантастически взлетали в цене, будто их отправили с ракетой к новой звезде, которую только что обнаружил старый астроном.
Здания, принадлежавшие столичным, регулярно горели, банки, где они открывали счета, лопались, казино и рестораны никто не посещал, завезенные из бедных стран проститутки, несмотря на смехотворные тарифы, сидели без работы. Герцог даже не мог выйти из своего номера в Атлантиде; каждый раз, покидая его, он попадал в неприятную историю: то застревал в лифте, то на его голову фасадные рабочие проливали краску, то на крышу его автомобиля падал фонарный столб с оголенными проводами, то у джипа его охраны отказывали тормоза и он на полном ходу врезался в обезьянник городского зоопарка.
Даже улица, к которой он всю жизнь питал особую страсть, улица, которая сделала его таким, каким он был сейчас, улица крепкого алкоголя, разврата, грабежа, наркоты, бешеной игры, где он всегда считался своим и мог, впервые оказавшись в любом городе мира, за ночь удесятерить сумму, лежащую в кармане, да еще попутно набрать целую банду, — эта улица сегодня отвернулась от него, игнорируя самого фартового своего отпрыска. Город целиком, до последнего пня категорически отказывался признавать статус-кво Герцога, считая его интервентом. Город отторгал его зеленой блевотиной, и с этим ничего нельзя было поделать.
Герцог чувствовал, что Странник висит над ним колонтитулом, ведает о каждом его слове, вздохе, но сам до сих пор не знал о нем ничего, кроме того, что тот реально существует. На Странника работал весь город, от любого оборванца до мэра, и это было очевидно; последняя дворняга лаяла на Герцога громче, чем на любого другого, будто чуяла, с кем имеет дело. Это была настоящая война, и он проигрывал ее по всем лункам.
В команде Герцога, с которой он сюда прибыл, сейчас было всего несколько десятков человек. Многих уже похоронили, другие тривиально сбежали, а оставшиеся требовали бешеной доли, и вместо того, чтобы защищать предводителя, сами окружали себя толпой телохранителей. Он пробовал звонить в столичные кабинеты, жалуясь на банду Странника и требуя экстренной помощи, но у крестных отцов и без Герцога проблем хватало — их и самих крепко штормило, так что они благоразумно предпочитали тратить время и ресурсы на устранение пробоин не в спасательных шлюпках, а в бортах самого корабля.
Наконец, с одними двойками в дневнике, растеряв лучших людей, с опустошенными карманами, чувствуя, что ситуацию при всем желании не переломить и что вообще настало время позаботиться о себе драгоценном, Герцог стал паковать чемоданы. Может быть случайно или благодаря своей интуиции, которая не раз спасала его от пули или пожизненного заключения, он принял это решение весьма своевременно — Странник надумал ближайшей ночью разом покончить с остатками столичных в Сильфоне.
Герцог принял на посошок укольчик героина и, не сказав никому ни слова, пробрался через балкон отеля в пустующий соседний номер. Оттуда он вышел женщиной, спустился в ресторан, заглянул на кухню и через минуту вылез через разгрузочный люк на задворки отеля.
Варфоломеевская ночь была в самом разгаре, но Герцог был уже за сто километров от Сильфона. Он уносил ноги, придерживая на голове дурацкий парик: шлепал по грязи, отбивался от шпаны, принявшей его за трансвестита, трясся в стареньком такси, ночевал под лодкой на пляже, украл у слепого кошелек, когда не на что было купить билет на рейсовый автобус. Два дня спустя он рапортовал в столице своим тамплиерам, что в Сильфон больше не вернется и что вообще выходит из игры: ему ничего не нужно, он уезжает в Мексику где у него на примете уютный домик, и будет кушать манчамантелес-де-сердо и выращивать в своем в саду редкие виды кактусов.
Два месяца спустя его тело вытащили крюками из Мексиканского залива. Полицейские береговой охраны приняли вырезанный на его лбу стилизованный рисунок из треугольников и точек за метку очередного наркокартеля, бросили труп в холодильник, к таким же, как и он, неудачникам, выловленным за последнюю неделю, и отправились в бар выпить по стаканчику текилы.
Запись 8
В итоге одержанной победы город оказался всецело в руках, Сильвина. К этому времени он накопил достаточно сил и средств, чтобы занять весь пьедестал власти. И это не удивительно: слухи о Страннике, пытающемся взять под защиту сирых и убогих, со скоростью распространения чумы в средние века расползлись по меридианам. Каждый день его агенты вербовали сотни и сотни новых рекрутов, готовых за одну только идею на любой, даже самый безрассудный поступок. Его влияние распространилось и на соседние города — последний уличный попрошайка из далекой деревни ныне не сомневался, кто его Че, и знал, с кем следует поделиться добытым, даже если об этом никто не просил.
Несмотря на то, что Сильвин выполнил условия мусорной конвенции, Старикашка со свойственной ему пунктуальностью в пренебрежении к взятым на себя обязательствам не спешил выполнять свою часть сделки. Пятьдесят миллионов он перевел и Герману особняк вернул, взамен получил жену и внука, но прочие тезисы Сильвина бесцеремонно похоронил, будто они были изложены в переданной ему бумаге симпатическими чернилами.
Впрочем, мэр недолго наслаждался покоем, вкушая чайной ложечкой нежное бланманже и пописывая на досуге доносы на Странника в федеральные спецслужбы. Сильвину не составило труда эксгумировать свои требования. Однажды утром у здания мэрии собралось тысяч десять горожан с требованием отставки главы города, а чуть позже появились кем-то оповещенные журналисты. Узнав, что телевизионщики городского канала ведут с места событий прямой репортаж, фрондеры не на шутку разбушевались, а отдельные провокаторы стали выкрикивать такое, о чем совершенно никто не мог знать — о самых непристойных делишках мэра. Возможно, они надеялись, что это попадет в новостные выпуски самых рейтинговых телесетей страны.
Старикашка сразу догадался, чьих это рук дело, и поспешил позвонить Страннику, номером которого обзавелся тогда, на мусорной свалке. Сильвин выслушал извинения мэра и его заверения в том, что все обещания будут немедленно выполнены, а уже через пять минут демонстранты разбрелись, бережно свернув свои ядовитые транспаранты, которые еще могут пригодиться. Об инциденте быстро забыли.
Сильвину потребовалось еще несколько раз обнаружить свое недовольство, чтобы окончательно вымуштровать мэра. С тех пор в их отношениях установился баланс: Сильвин фактически управлял городом, а Старикашка тащил по мелочи, больше по привычке, и с упорством Тура Хейердала путешествовал по самым престижным курортам мира, безумствуя в казино и швыряя под ноги многочисленным любовницам целые состояния.