Герман. Хорошо, потом поговорим… А ты чего встала? Иди успокой своего бой-френда, а то он сейчас все здесь уделает.
Сильвин молчал весь день, и никто, даже Мармеладка, не добился от него и полслова. Он молчал и на следующий день, молчал целую неделю, целую вечность. Большую часть времени он неподвижно лежал на диване тяжелым меланхоликом, рассматривал потолок и нашептывал губами, оставляя всех, кто это видел, в полной уверенности, что перед ними безумец. Он почти ничего не ел, отказывался проводить сеансы телепатии (Герман безуспешно делал свирепые глаза и хлестал его фотографиями по щекам) и игнорировал присутствие Мармеладки. Все ее попытки растормошить его, на чем категорически настаивал Герман, секретничая с девушкой на кухне при помощи листка бумаги и карандаша, оказались безуспешными. Она перепробовала все известные ей способы привлечения внимания мужчины, в том числе целовала Сильвина, исполняла перед ним танец живота, даже декламировала с чувством: Я Твоя Любовница, а Ты мой Любовник…, но он оставался глух к соблазну: ни дух его, ни тело не желали реагировать на раздражители, которые еще недавно приводили его в глубокий метафизический восторг.
Герман обретался в тоске. Он давно уже не мог ступить и шага, чтобы не посоветоваться с Сильвином. Ему теперь словно залили в уши воск и выкололи глаза: он ничего ни о ком не знал и в таком состоянии даже боялся выходить из дома. Дела посыпались, в городе заговорили о том, что Герман сдулсяи все его притоны, автомастерские, торговые павильоны и ювелирные магазины вскоре перейдут под контроль столичных. Наконец он не выдержал.
Весенним утром, часов в шесть Сильвин проснулся в своей постели и не обнаружил рядом Мармеладки. На подушке осталась небольшая ямочка от ее затылка и ее запах; часть простыни, на которой она лежала, еще сохраняла складки и примято сти от ее тела, на стуле лежали скомканные колготы, под стол закатился косметический карандаш. А ведь она никогда не просыпалась так рано. Сильвин напряг слух и все внутренние чувства, и пронизал, словно лучами рентгена, квартиру Германа, прощупав все помещения, каждый укромный угол. Он сразу понял, что Мармеладки нет, она исчезла.
Сначала Сильвин-романтик пытался себя убедить, что она просто вышла, например, в магазин, за молоком для завтрака или за пивом для Германа, и нужно лишь немного подождать. Но Сильвин-реалист уже наверняка знал, что молоко здесь ни при чем: девушка никогда не просыпалась раньше одиннадцати, а, проснувшись, долго красилась у зеркала, напевая односложные иноязычные песенки, гремела стулом, скрипела дверцей шкафа, примеряя свои бесконечные топики и юбочки, возилась со своим мобильным телефоном, который, только дотронься до него, сразу начинал пискливо ворчать, а при каждом удобном случае издавал всякие смешные звуки. При этом не проснуться было невозможно.
Сильвин еще немного полежал, прислушиваясь к собственным ощущениям, и в груди появилось что-то тяжелое, изощренно гнетущее, потом слез с дивана, оставив нетронутой ту часть постели, где только что спала Мармеладка, и вскоре с душным предчувствием распахнул дверцы шкафа. Старый шкаф, где еще вчера висели, свисали, нависали, ниспадали, иногда аккуратно лежали, а чаще валялись кучей бестолковые и вездесущие вещи азиатки, теперь был географически пуст, даже самодельные проволочные вешалки испарились. Ноги подкосились, Сильвин размазался на полу, слезы застряли где-то внутри, будто слезные канальцы закупорились, но потом с такой силой брызнули из единственного глаза, точно слезный мешок сжали пальцами; так выдавливают из клизмы сильную струю воды.
Вскоре Сильвин предстал перед подозрительно безмятежным и даже насвистывающим Германом, сидящим на самодельном табурете. Он разложил на газете, словно распотрошенную воблу, детали разобранного пистолета и неспешно осматривал их, заботливо протирал ветошью, надраивал специальными щеточками и ершиком, покрывал тонким слоем оружейной смазки. Сильвин услышал, как тикают часы на руке Германа.
Герман. Что тебе надобно, неразговорчивый ты наш?
Сильвин. Где она?
Герман. О! Милорд, изволили что-то произнести или мне послышалось?
Сильвин. Если это шутка, то дурная.
Герман. Ох-ссы-ха-ха! Какие шутки! Ты молчишь, работать не желаешь, дела стоят, убытки растут. Ты думаешь, что с нами можно так поступать? Забыл уговор?
Сильвин. Я ни о чем не договаривался. Я не давал согласия быть соучастником смертоубийств.
Герман. Я вовсе не удивляюсь. Я ни на секунду не сомневался, что когда-нибудь ты именно так и скажешь. Жить всласть, наслаждаться телом самой красивой проститутки города и ничего не давать взамен — вот твой девиз, вот твое жизненное кредо. И еще предавать друзей, которые спасли тебя, когда ты уже одной ногой стоял в аду, которые простили тебе сумасшедшие долги, потратили на тебя, на твое лечение целое состояние. Которым, промежду прочим, ты признавался в вечной любви, тля. Было?
Сильвин. Было. Я и сейчас не отказываюсь от своих слов.
Герман. Так почему же ты тогда так поступил?!
Герман взъерошенно вскочил, импульсивно обежал комнату по периметру, вернул ягодицы на прежнее место и сделал из бутылки, покрытой масляными отпечатками пальцев, внушительный пивной глоток. Часы на его руке нервно отсчитывали минуты и секунды.
Сильвин. Я был поражен увиденным. Я испытал потрясение. Я больше не хочу в этом участвовать. Я проклинаю тот день, когда Всевышний вдруг наделил меня этим проклятым даром. Можете делать со мной все, что хотите, но я…
Герман. Сделаем-сделаем, не волнуйся. Ты еще в преисподнюю попросишься, чтобы избавиться от нас.
Сильвин. Мне все равно.
Герман. Ну а чего тогда приперся? Иди к себе, тебя ждет твой потолок.
Сильвин. Верните мне ее.
Герман. Как-то я совсем не наблюдаю логики в ваших словах, боец. Работать не будем, но паек получать хотим. Однако теперича, товарищ, капитализм: ты мне — я тебе. Мармеладка, как ты ее называешь, стоит немало, всегда приносила нам доход за пятерых. Раньше, между прочим, к ней народ за месяц записывался, как на прием к мэру.
Сильвин. Где она? Куда вы ее дели?!
Герман. Мы ее депортировали отсюда. Знаешь, нынче спрос велик, а работать некому. Поэтому мы и подумали: кой смысл держать ее здесь, платить ей за то, что совершенно не приносит прибыли. Пусть поработает по-настоящему, на полную выкладку, как в старые добрые времена. Вспомнит, с чего начинала. Да не бойся — ей это не в новинку.
Герман глумливо ухмылялся, смазанный и собранный пистолет крутился в его пальцах, как у ковбоя в салуне. Бойко работали его наручные часы, было отчетливо слышно, как внутри маленькой швейцарской стекляшки вращаются стрелки, крутятся невидимые шестеренки, трутся друг о друга. Сильвин мельком скользнул по его воспаленным от пьянства глазам: опухоль, которую он обнаружил в голове, в душе Германа в прошлый раз, с тех пор увеличилась более чем вдвое, поглотив немалое количество здоровой субстанции.
Герман. Не расстраивайся, все не так плохо. Давай начнем сначала. Ты опять будешь мне про всех рассказывать, сканировать, так сказать, мозги людей, а я постараюсь убедить своих партнеров в том, что Мармеладка здесь, рядом с тобой, нужнее всего. Ставлю свой Мерседес, что мне это удастся. Ну что, по рукам?
Сильвин представил поле красных тюльпанов, залитое смеющимся солнцем, и посредине себя в расшитом золотом халате и Мармеладку в тюбетейке, с детскими косичками. Взявшись за руки, бесконечно счастливые, одухотворенные, в окружении радостно порхающих цветных бабочек, они неспешно парили над землей, невесомо переступая по воздуху, и тюльпаны лучисто переглядывались, благосклонно нагибали крупные головы-цветки в их сторону.
Сильвин было протянул Герману руку, но в последний момент отдернул ее, будто ужаленный, взвыл и забился в угол.