Сильвин почему-то развеселился, ему представилось, что он шаман, которому предстоит станцевать у костра свой ритуальный танец. Герман отлучился за сигаретой, и Сильвин действительно схватил швабру, перевернул ее мочалом вверх и бросился в разнузданный пляс. Он быстро привел себя в состояние экстаза; вскоре, под воздействием магии его чар, дух огня встрепенулся, явив всклокоченную физию и воскуренный взгляд, и неожиданно сказал сентиментальным человеческим голосом: У вы, сжечь прошлое невозможно — оно бессмертно, и только оно порождает будущее, причем, по законам природы, себе подобное.
Герман. Швабру к ноге! Успокойся, все кончено.
Сильвин. А где же деньги, которые ты собирался отмывать?
Герман. Дубина, это же просто так говорят. Для начала я уничтожил бумаги, которые проливают свет на происхождение моих капиталов. Скоро мне изготовят новые документы — и все: деньги — аля-улю — отмыты!
Сильвин. Понятно. Но… ты же здесь все испортил. Как мы теперь будем мыться?
Герман. Чепуха, мы все равно отсюда съезжаем.
Сильвин. М-м?
На следующий день, около полудня Сильвин, мучаясь в тоске из-за отсутствия Мармеладки, которую первый раз за все время пребывания в Сильфоне отпустили на две недели домой, прирос к зеркалу и сверлил взглядом свой глаз, тщетно пытаясь в нем, по аналогии с глазами других людей, увидеть свое будущее. Тут заглянул озабоченный Герман, как обычно под допингом, и приказал собираться.
Герман. Мы переселяемся.
Сильвин. Переселяемся? Куда? Зачем?
Герман. Я же тебя предупреждал. Быстро собирайся!
Сильвин. А как же книги?
Герман. Книги твои никуда не денутся, их привезут следом.
Сильвин. А мебель?
Герман. На что мне сдалась эта рухлядь? Забудь про нее! Бери самое необходимое, без чего не сможешь обойтись, и выметайся! Пять минут тебе хватит?
Сильвин машинально кивнул, растерянно огляделся, не зная, за что хвататься в первую очередь. В голове, наводя чудовищную неразбериху в мыслях, танцевали тарантеллу оголтелые черти. Однако уже через три минуты, приученный к казарменной дисциплине, он сиротливо стоял посреди комнаты с чудаковатым чемоданчиком в руке. В нем поместился весь его скарб, все нажитое за прошедшие годы, весь его путь от недоношенного детеныша, однажды появившегося на свет, до сегодняшнего хрестоматийного упыря, включая пижаму с мальчиками-пастухами, пачку старых фотографий, медный крестик, седой локон, завернутый в бумажку, музыкальную шкатулку с документами и, конечно, коллекцию зубных щеток (к ней недавно прибавился еще один беспрецедентный экспонат — белая зубная щеточка, похищенная у Мармеладки).
И в это упоительно грустное мгновение, когда что-то очень большое, как сама жизнь, подытоживалось, когда нужно было шагнуть за дверь и сублимироваться в неизвестность, в открытое всем ветрам пространство свирепой цивилизации, пожирающей под пиво бифштексы из странников, то есть умереть и возродиться в новом измерении и в новом обличье, он совершил прощальный хадж к самым истокам своего бытия и посетил давно заброшенную усыпальницу своих наивных Надежд и светлых Устремлений. Вдохновленный торжественной печалью момента, он взволнованно пробормотал скупые, но искренние оправдания, а потом мысленно возложил скромный, но искусно сплетеный венок на тяжелую могильную плиту, придавившую захоронение. Она была задрапирована буквенным орнаментом: Здесь покоятся Мечты идальго Сильвина из славного города Сильфона.
Потом он поднял голову и простился с потолком, где продолжала жить своей доподлинной жизнью великая и благородная цивилизация, управляемая странниками Он заявил в прямом эфире о своей отставке, он добровольно сложил с себя все полномочия, он пожелал всем гражданам потолка полных конфетниц, розовых облаков и, главное, солнечного достоинства. Не давая электорату опомниться — а он не выносил долгих мучительных расставаний, — он покинул правительственную резиденцию через черный ход, немой тенью пересек хозяйственный двор, отпер своим ключом заднюю калитку и скрылся навсегда в безликой улочке.
Герман истерично поторопил из коридора.
Горячая струя хлынула по ноге Сильвина, образуя на полу благоухающую лужицу. Он знал, что может легко это прекратить, но не стал себя сдерживать.
Всё. Пора. Прощай, мой мрачный склеп, я благодарен тебе за всё, даже за тот день, который изменил всю мою жизнь!
На улице Сильвин потерянно обернулся. Герман снисходительно подтолкнул его к открытой двери автомобиля, пригнув ему голову, засунул его на заднее сиденье.
Чукчи, чавкая, ели у костра строганину, мушкетеры, громыхая экипировкой, сменяли у Лувра караул, хасиды в пейсах самозабвенно молились у Стены Плача, а истощенные йоги сидели в позе лотоса с остановленными сердцами. Семафор вспыхнул зеленым, Дон-Кихот с эспаньолкой опустил забрало и направил копье на ветряную мельницу, запищал мерзкий тама-гочи, требуя ночной горшок. Побежали субтитры на эсперанто.
Запись 6
Это был старинный особняк в центре Силь-фона, в прошлом — особой ценности памятник старины, где располагался музей историко-культурного наследия города, а сегодня — кичливо и прагматично отреставрированная частная собственность, охраняемая не хуже посольства наркозависимой республики Сан-Фернандо-дель-Валье-де-Ката-Марка, которое располагалось по соседству. Каким образом Герману удалось его присвоить, так и осталось для всех загадкой.
Сильвина водворили во флигель, неуклюже прилепленный к основному зданию. Внутри флигеля все было лубочно простенько, хирургически чисто и бело; наглухо залитые витой решеткой оконца с новыми стеклопакетами обнаруживали совсем не городской вид на кукольный парк с еще тающими снегами и вздрагивающими от порывов ветра мокрыми деревьями. Этот парк-сад был частью приобретения Германа; он окружал здание и, в свою очередь, был окружен литой свежевыкрашенной оградой в два человеческих роста, за которой кипела жизнь густонаселенного городского центра.
Во флигеле было все предусмотрено для удобства его обитателя, даже собственная кухонька; но больше всего Сильвина поразила просторная ванная комната и сама ванная — маленький бассейн, где поместилось бы не меньше пяти откормленных Сильвинов и еще осталось бы место для нескольких изнеженных Мармеладок.
Внутри флигеля было две двери: одна вела на улицу, другая — внутренняя — в основное здание. Только Сильвин немного обнюхался и разложил вещи, как сразу же попробовал выйти наружу, чтобы осмотреться, но убедился, что двери заблокированы и он находится в своеобразном заточении. Чуть позже ему разъяснили, что сначала требуется при помощи переговорного устройства связаться с неким дежурным охранником — сообщить о намерении покинуть флигель. Тот, в свою очередь, попросит разрешения у Германа или у одного из его помощников, а затем приведет в действие электронный замок нужной двери. Уже на третий день эрудированный Сильвин наловчился вставлять между дверью и дверной коробкой в месте сочленения запорного механизма сложенный вчетверо тетрадный лист — замок вроде бы защелкивался, но дверь оставалась незапертой.
На третью ночь, пересилив страх, Сильвин, не снимая своих огромных тапочек — двух дружелюбных плюшевых поросят, подаренных Мармеладкой, — тайно проник через внутренние двери в основное здание и отправился по нему путешествовать.
В доме было безмятежно, призрачно струилась синяя коридорная подсветка, воздух напоминал вату и имел облепиховый привкус. Под осторожными шагами безмолвствовала свежая паркетная доска, раскаленные батареи обдавали тугим жаром, снаружи ритмично барабанил по окнам одичавший дождь.
Везде пахло Германом и его вассалами, но Сильвин со своим могиканским чутьем легко различал, где есть люди, и старался обходить опасные места. Впрочем, в доме все спали, и однажды он осмелился пройти мимо дремлющего на стуле охранника, правда, едва не вскрикнул, когда тот во сне уронил с колена руку.
Одни двери оказались запертыми, за другими открывались широкие помещения: парадные холлы, гостиные, спальни, переговорные комнаты, тренажерные залы, кухни. Причудливой формы бассейн со светящейся водой накрывала монументальная роспись на сводчатом потолке: райские сады тянутся плодовыми кронами к облачкам, из-за которых игриво выглядывают ангелы. На втором этаже Сильвина поразил грандиозный кабинет с креслом-троном во главе длинного стола и картиной во всю стену, на которой изображен Герман на боевом коне в военном, обмундировании начала XIX века, посылающий в сражение полки. Сильвин узнал этот сюжет — на оригинале кисти известного живописца был изображен сам Наполеон.