Единственное, что для такого взрыва нужно,- это принудить к распаду именно живое ядро. И он способ принудить нашел! В своем письме правительству страны он писал, что если специально облученную бактерию, например, туберкулезную палочку или сифилитическую спирохету, сбросить на Америку, то сила волны от взрыва будет такой, что разом вобьет Соединенные Штаты в промежуток между океанами – Атлантическим и Тихим, как гвоздь в гнилую доску. К сожалению, наше трусоватое правительство испугалось такой мгновенной победы и поспешило изолировать великого открывателя в психушке, чтоб он не мог продать свое открытие тем же американцам. “Которые уже нацелились! – захохотав, сообщил биолог.- И как экстраординарно! С помощью каких тончайших методов! Нам достичь их уровня – ох как далеко, десятилетий не хватит. Меня еще и посадить не успели, как они заявились в мои сны! И как вы думаете, на чем? На товарняке с допотопным паровозом, выскочив из которого стали целовать меня троекратно, по-русски, говоря: “Здесь мы ищейкам вашего правительства недоступны, быстренько рассказывайте, как из спирохеты устроить взрыв, мы вам тут же заплатим триллион баксов…” И с этими словами они бросились раздвигать двери товарных вагонов, все они сверху донизу были набиты стодолларовыми купюрами…”
Но биолог, хоть и великий ученый, а все ж не лыком был шит, провести его на мякине американцам не удалось. Он им, расхохотавшись, сказал: “Ух и хитрюги же вы! От меня хотите взять информацию, которую, ввиду ее невещественности, из сна в реальность перевести легко, мне же собираетесь вручить тонны долларов, из сновидения в явь не перетаскиваемых, я проснусь с голыми руками, а вы с моим секретом в голове. Хорошенькое дело!”
Выслушав ученого и слегка подумав, американцы изо всех сил ударили себя кулаками в лбы и вскричали: “Экая проруха вышла!
Извиняйте, будьте добреньки, мы этой тонкости не учли…” Может, они и в самом деле не из подлости так придумали, а в спешке и сгоряча недорассчитали, дуроломы они известные. Как бы то ни было, но биологу они сказали: “Экскьюз ас! Айн момент – и мы свой недочет исправим. Нужна, значит, методика, как перебросить вагоны из сна в реальность, чтоб, когда вы проснетесь, они стояли возле кровати… О’кей! За недельку-другую разработаем это дело и снова к вам явимся. Ждите. С триллионом”.
Проснулся биолог в холодном поту: куда столько баксов спрятать?
Где укромное место? И понял: только под землей. Сев за компьютер, он быстро подсчитал: укромное место для триллиона долларов должно иметь объем в восемнадцать тысяч кубических метров, то есть представлять собой подземный бункер, равный примерно половине зала Большого театра. “Что ж, придется копать”,- со вздохом решил биолог и побежал в магазин за лопатой, у него не было. В тот же день он взял отпуск и уехал на дачу, где немедля приступил к работе. Надо было торопиться: шустрые американцы могли нагрянуть в любую ночь. Не складывать же доллары штабелями возле дачи!..
Биолог стал копать прямо на грядках, где у него были посажены огурцы и капуста, которые он очень любил и поэтому любовно выращивал. Но сейчас он в них безжалостно вонзал острие лопаты.
Владея триллионом долларов, можно было позволить себе овощи и с базара. Работа спорилась. Сначала она велась всего с утра до вечера: копая по шестнадцать часов в сутки, биолог все же оставлял треть суток на сон, еду и отдых. Но позже, втянувшись в копание, он приучил себя спать, не выпуская из рук лопаты и не снижая производительности труда. Иногда при этом он довольно громко храпел, и однажды, разбуженная его храпом, через плетень заглянула хозяйка соседней дачи, по профессии астрономша, член-корреспондент Академии наук. Вид спящего и в то же время интенсивно копающего землю биолога так ее поразил, что она вызвала скорую психиатрическую помощь. Дюжие психиатры долго трясли увлеченного работой и похрапывающего биолога, он не просыпался. Открыв наконец глаза и увидев вокруг белые халаты, он понял, что окружен кагэбэшниками, и закричал: “Напали, сволочи, на мой след? Все равно триллиона не получите!” Со словами “Фиг вам!” он с такой силой сунул фигу под нос ближайшему якобы психиатру, что у того пошла кровь. Во время обследования в психушке биолог не терял присутствия духа и, тыча кукишем во все стороны, недвусмысленно заявлял: “Даже цента вам от меня не обломится! Думаете, раз меня заарканили, то и деньги ваши? Заблуждение века! Я оставлю вас с носом! Вместо того чтобы разгружать вагоны с купюрами из реальности сна в нашу реальность, я просто сам уйду в реальность сна! Если деньги не могут идти ко мне, потому что тут вы, то я пойду к ним, где вас нет! Ни стены, ни наручники удержать меня, как вы прекрасно понимаете, не смогут!” Главный кагэбист в белом халате, услышав эти слова, от бессилия закусил губу. Он понял, что проиграл…
Когда биолог закончил свой рассказ, Пушкин осмелился спросить этого гения: “Вы, значит, предатель? Готовы продать родину за тридцать сребреников?”
Коротко хохотнув, биолог сказал: “Вы называете железнодорожный состав с долларами тридцатью сребрениками? Впрочем, продал бы и за тридцать. Кто это придумал, что родину обязательно надо любить? Всю жизнь она била меня палкой по голове, чтоб я думал так, как угодно ей, она испортила мне желудок недоброкачественной пищей, она всегда мошенничала с зарплатой, выдавая мне жалкую часть заработанного… Говорят, ее надо любить, потому что она мать. Какая же мать жертвует своими детьми, лишь бы уцелеть самой? А тех, кто не погиб, плохо кормит, плохо учит, плохо лечит. Мало того, она сажает их в тюрьмы и психушки… Нет, это не мать, это даже не мачеха, а злая надсмотрщица, любить которую может только тот, кто любит быть униженным. “Видели, как собака бьющую руку лижет?” – спрашивал один поэт, сам, кстати, лизавший бьющую руку, впрочем, не так усердно, как писатель, забыл фамилию, которого родина даже казнить хотела, сослала к черту на кулички, полжизни испортила – и как он ее потом любил!..”
Заказ был восстановлен, работа закипела. Из гадолиния пополам с орихалком мы точили заготовки, резали шлицы, полировали до зеркального блеска, а затем передавали Пушкину. Он нарезаЂл ту хитроумную резьбу, которую никто из нас нарезаЂть не умел.
Винтик получался на вид очень обыкновенный. Но лишь до тех пор, пока его не начинали ввинчивать. Если ввинчивали вправо, он ввинчивался влево, если влево – то вправо. Прежде таких винтов на свете не было.
Уже на первой партии таких винтиков мы заработали столько, что на работу стали приходить кто в красном пиджаке, кто – с сигарой во рту, кто – весь измазанный губной помадой.
И вкусной еде уже через неделю никто не удивлялся. К хорошему человек привыкает почти молниеносно!
Толстячок крутился, как белка в колесе, и не безрезультатно. По секрету сообщив императору Розалии, что Аделия заказала партию винтиков для ракет типа “Знай наших!”, он добился того, что
Розалия – в пику враждебному соседу – заказала у нас двойную партию. Надолго обеспеченные очень выгодной работой, мы приготовились жить в роскоши вечно, наша кошка уже отворачивалась от черной икры, а Дантес купил себе на шею золотую цепь, как вдруг… в один роковой день… под мирными сводами нашего цеха… прозвучал оглушительный выстрел – его эхо заметалось меж стен, жившие в цехе голуби бросились наутек ввысь… Из настежь распахнутой двери дантесова кабинета, засовывая за пояс револьвер, выходил Пушкин…
Он, как потом выяснилось, купил его совсем недавно, всего за три дня до выстрела, и вот каким образом. Возвращаясь поздно домой, он подвергся нападению одного из тех, кто с оружием в руках выклянчивает деньги на восстановление Храма Христа Спасителя, уже давно восстановленного, однако так возражать: мол, уже восстановлен,- нельзя, заработаешь пулю в живот.
Пушкин возражать и не стал, он отдал все свои деньги на восстановление Храма, а потом побежал за грабителем, говоря:
“Продай пистолет”. “Или я не все у тебя отобрал? – поинтересовался грабитель.- Ну-ка выверни карманы еще раз”.