Кумранским Папой.
В отличие от Иуды Искариота, Иоанн, кстати, не признавал Иисуса законным отпрыском Давида. А сам был из клана, с возрождением которого ессеи связывали Спасение и обновление Царства. Из клана Цаддока. Это был страстный человек и великий оратор. Аскет и пророк. Которому внимали и народ, и царь Иудеи. И приход которого уподобили «восходу солнца».
Ёсик выдержал паузу и ухмыльнулся. Вспомнил то ли слова из кумранского свитка, то ли самого Иоанна. Закинул голову назад и, изменив голос, стал декламировать:
…Мао квакнул. Лицо его снова налилось счастливой краской и стало оранжевым.
По расцветшей на нём зелёной улыбке я понял, что он хотел бы считать эти слова своими. Я бы тоже захотел того, если бы писал такие стихи, как Мао. Даже Микоян смеялся, когда перевели одну из поэм, которые китаец прислал с ним мне из Пекина. Про Великий Марш:
Ши Чжэ подчеркнул, что председатель — поэт, и в этом качестве хотел бы получить экземпляр Завета. Я ответил, что этих строф там нету, но книгу он получит. В качестве председателя.
Валечка рванулась было за книгой к моей комнате, но я пресёк её взглядом.
Лаврентий налил в стакан гранатовый сок и протянул Ёсику. Тот забрал стакан и выпил залпом. Без «спасибо».
79. Брак — серьёзное основание для развода…
«Закатилось солнце» ровно через пять лет.
— Ровно через пять? — удивился я.
Лаврентий задумался над моим вопросом, а Ёсик ответил на него: да, ровно через пять лет, в течение которых кумранские иудеи «бессмертными и праведными» считали прежде всего те слова, которые изрекал «толкователь нездешних загадок».
Ещё через год после «заката солнца» Иоанну отсекли голову. В 31-м году новой эры.
— Христианской! — поправил Ёсика Лаврентий.
Тот не понял замечания, но кивнул и добавил, что казнили пророка за фальшивые предрекания. За пустословное пророчество. За смущение народной души. В частности, за то, что предсказанное им возрождение дома Давида к определенному дню не состоялось.
Оно не состоялось никогда, пояснил Ёсик, но царь Агриппа Ирод, которого, согласно Иоанну, должен был сменить на троне «Давид», прождал после «рокового дня» один год. На всякий случай. Из уважения к голове Иоанна. Но потом приказал её отсечь.
На тот случай, чтобы впредь никто ложно не пророчествовал.
— Висарионич! — перегнулся ко мне Лаврентий за спиной Ёсика. — Тквен ром 22-ши генсеки гахдит, гамиквирда: 5 цели рат моунда ис монголи? Албат квавис джерода сацаа мсоплио револуциа мохдебао ром идзахда! (Виссарионович, когда вас в 22-м назначали генсеком, я удивился: зачем было лысому монголу так долго тянуть — 5 лет?! Его, наверное, ворона смущала. Лейб. Каркавший про мировую революцию: вот-вот, мол, случится! Подождите, Ильич, с назначениями…) Хренов пророк!
Но Иисус вёл себя осторожней. Не пророчествовал даже о том, что считал истиной. О том, что станет царём. Не пророчествовал ещё и потому, что, как и положено, не был в истине уверен. В том, что она и есть истина.
Поэтому, в отличие от Иоанна, Иисус действовал не один. Собственно, он и не действовал, а лишь представлял движение, считавшие его, а не брата Иакова, законным наследником Давида.
А в том языческом мире любого законного наследника любого царя, как самих царей или видных священников, величали земными богами. Сынами бога.
К этому и сводилось действие Иисуса — быть Божьим сыном. О действовании он и не думал.
Как думал тот же Иуда Искариот. Поднимавший народ против Рима.
Как думал первосвященник Каиафа. Обносивший еврейский мир железным забором.
Как думал другой первосвященник, Джонатан Анна. Казнённый за вмешательство в политику. Вмешавшийся даже в казнь Иисуса: доставил ему чашу с ядом.
Как думал «добрый самаритянин» Симон Магус. Он же святой Лазарь, воскрешённый Христом. Он же апостол Симеон Зелот, казнённый вместе с ним.
Как думали остальные. Все, кто боролись. То есть — совершали действия. Действовали на мир. Выходили из себя в него. Иисус не действовал. Просто был. В себе. Вокруг него шла борьба. Иногда она касалась и его. И иногда — когда касалась — он откликался. И всё.
Но через него пришло изменение. Действие. Воспитанный в традиции строжайших ессейских ритуалов, Иисус подготовил потрясение не только этого движения, но и всей еврейской религии. Подготовил тем, что просто был.
Это потрясение, выход иудаизма во враждебный ему окружающий мир, породил новое учение.
Во имя возможности когда-нибудь стать царём и действовать Иисус стал инакомыслящим. Мир вокруг него сам пришёл в соответствие с его иной мыслью.
Иисус ничего не разрушал.
И не строил. Кроме легенды о себе. Да и то — после казни.
— Не отвлекайтесь! — прервал Берия. — И не забегайте вперёд!
— И есцё не пропускайте! — потребовали китайцы.
— Что имеете в виду? — обиделся Ёсик.
— Товарис Циаурели рассказал, цто одназды Иисус усёл в пустыню. Совсем один! И цто его там пытал сатана.
— Я это не пропустил, а опустил. Пустыней в Завете назвали Эйн Фешха. Это такое селение недалеко от Кумрана. Ессеи уходили туда в «грязные дни», когда хлопотали о продолжении рода. Иисус тогда обручился. И по закону, его дол-жен был испытать Главный Писец, Иуда Искариот, «Сатана».
— На цто испытать? — испугались китайцы.
— На готовность вернуться к безбрачной жизни.
— Полуцается, он не в пустыне муцался, а к зенсине примеривался?
— Это и есть муки. По мнению ессеев. Они считали женщин нечистью. Из-за ежемесячных женских нечистей. И после обручения Иисус очищался сорок дней. Постился.
— Не кусал? Или в другом смысле? Убезал от зенсцин?
— Не кушал.
— Неузели?
— Что «неужели»? Многие умели подолгу не кушать.
— Неузели, говорю, зенсин считали настолько грязными?
— Вначале да, — помялся Ёсик. — Но я об этом не хотел тут… В присутствии… Потому и опустил. А не пропустил.
Потом майор кивнул на Лаврентия и пожаловался мне:
— Я, наоборот, не отвлекаюсь… И не забегаю…
— Говорите! — разрешил я.
Иисус жил одною мечтой: подняться на престол. Считая это, правда, божьей волей. Отвернулся и от матери, когда она примкнула к тем, кто признавал не его, а Иакова. Который выступал против обращения воды в вино. За сохранение старого уклада, обещавшего ему трон.
Потому Иисус и сказал матери на свадьбе в Кане: «Кто ты мне, женщина?! Не пришёл ещё мой час!» А он возможно пришёл бы, этот час, если бы все, кто были водой, обратились в вино.