Уютное молчание. Молчание лидера и последователя. Двух старых друзей. Хозяина и старого верного слуги, давным-давно заслужившего право говорить начистоту. Того, который знал, что сейчас, в этот самый момент, в этом нет необходимости.
Вестман сидел молча, но его мозг напряжённо работал.
Как дошло до такого? Он мог вернуться к каждому сделанному им шагу, к каждому решению, и, правду сказать, не испытывал сожалений о сделанном даже сейчас. Вообще-то — его губы дрогнули при воспоминании о босых инопланетниках в нижнем белье, ковыляющих по горной тропке — временами это было просто-таки забавно.
Но тут улыбка увяла. Нельзя было сказать, что он больше не был готов к бою, к смерти — даже к тому, чтобы убивать других — за ту правду, в которую верил. Нельзя было сказать, и что он больше не был готов вести за собой Луи и прочих своих последователей. Дело было в том, что он больше не был уверен, что то, во что он верил, было правдой.
Вот. Он признался в этом. У него есть сомнения. Не в том, был или нет виновен РТС в обмане и злоупотреблениях на Монтане. Не в том, должен был или нет этот надменный ублюдок Ван Дорт сказать Сюзанне правду о пролонге, прежде чем поймать её в ловушку брачных уз. И уж конечно не в том, насколько далеко он готов зайти ради предотвращения подстроенного изнасилования его планеты алчными, коррумпированными инопланетниками. Но…
Но что, если они не алчные, коррумпированные инопланетники, стремящиеся выпотрошить его мир и закабалить всех его граждан как батраков прямо на планете, которую их предки сделали домом? Что, если он позволил ненависти к Рембрандту автоматически распространиться на всё, что Рембрандт — и Ван Дорт — считал благом? И что, если — эта мысль по очень, очень многим причинам беспокоила его больше всего — он был не прав в отношении к самому Ван Дорту?
Конечно же, нет! Конечно же, он не мог быть не прав в отношении всего этого! Но всё та же упрямая цельность, которая сделала из него партизана, настойчиво повторяла, а что если? И эта же упорная цельность настаивала, что это было возможно. В конце концов, что он собственно знал о Звёздном Королевстве Мантикоры? Если разобраться, то ничего. Только то, что его огромное богатство основывалось на торговом флоте и преимуществе в астрографическом положении, а это в его глазах всецело ассоциировалось с положением Рембрандта в Скоплении. Он знал, что это королевство, с наследственной монархией и аристократией, и этого было достаточно, чтобы у всякого приличного монтанца шерсть на загривке встала дыбом. Однако если верить Ван Дорту и мантикорскому капитану, Терехову, именно эгоистичное сопротивление олигархов вроде Александры Тонкович затягивало процесс аннексии. А если Звёздное Королевство было тем, чего боялся Вестман, то зачем бы кому-то вроде Тонкович противится варианту Конституции, предложенному Иоахимом Альквезаром и Генри Крицманном? И, если на то пошло, что общего могло найтись у дрезденца и одного из богатейших олигархов, когда-либо живших на Сан Мигеле?
"Взгляни правде в лицо, Стив, — сказал он сам себе, — эта заваруха куда как сложнее, чем казалось тебе тогда, когда ты решил ввязаться в неё как упрямый, вечно-уверенный-что-знает-ответы-на-все-вопросы деревенский болван, каким ты всегда и был".
Впрочем, он знал, что несправедлив к себе.
"Но не слишком", — упрямо настаивала его сомневающаяся часть. Разумеется, человек должен отстаивать то, что считает правильным, и махать кулаками после того, как бой был проигран, было бы слишком поздно. Но ещё он должен быть уверен, что знает, против чего борется — не только за что — прежде чем быть готовым убивать, или требовать этого от тех, кто ему доверился. И что с того, что ты не любишь Ван Дорта? Никто и не говорит, что ты должен его любить. Даже сам Ван Дорт. Черт, Тревор говорит, что мне следует прислушаться к нему, а он был Сюзанне братом!
Вестман нахмурился, вспоминая. Снова увидев очаровательную старшую сестру своего лучшего друга обожающими глазами мальчишки. Сколько ему тогда было? Десять? Нет, скорее всего меньше. Но он помнил тот день, когда Сюзанна уехала со своим богатым мужем-инопланетником. Помнил тот день, когда Тревор рассказал ему, что муж Сюзанны проживёт тысячу лет, а она состарится и умрёт. И тот день — он был уже не мальчишкой, но взрослым мужчиной, представителем одной из семей Основателей — когда Сюзанна вернулась на Монтану чтобы объяснить, почему её драгоценный вероломный муж пытается затянуть всё Скопление в экономическое рабство у Рембрандта.
Он стиснул зубы, вновь переживая тот момент предательства. То мгновение, когда он понял, что Сюзанна как-то изменилась. Что сильная и прекрасная личность, которую он помнил, подверглась промыванию мозгов и теперь гнёт линию Рембрандта. А потом был момент ещё худшего предательства, когда она умерла. Умерла прежде, чем у неё было время взяться за ум и понять, как её использовали.
Он помнил всё это и весьма ясно. Возможно ли на самом деле, что он воспринял всё это не так?
Нет. Ван Дорт сам признал, что Рембрандт был намерен построить свою экономику за счёт всех остальных. Но причина этого… Возможно ли, что он и о причинах появления таких планов сказал правду? И о причинах того, почему он отбросил пятьдесят лет последовательной политики, когда представилась другая возможность?
И имело ли на самом деле значение почему Ван Дорт делает то, что он делает?
— Полагаю, я всё-таки встречусь с ними ещё раз, Луи, — наконец произнёс он.
— Так я и думал, босс, — отозвался Паласиос так, словно между вопросом и ответом прошло пятнадцать секунд, а не пятнадцать минут, и сплюнул окрашенную бако слюну.
А потом они вдвоём продолжили сидеть в молчании и любоваться видом долины.
— Он сказал, что встретится с вами, — сказал Тревор Баннистер.
— На тех же условиях? — спросил Терехов.
— Ну, похоже, прошлый раз всё сработало, — пожав плечами, ответил Баннистер. А потом выражение его лица неуловимо изменилось. — Хотя есть один момент. Он достаточно настоятельно высказал пожелание, чтобы ваш гардемарин — миз Зилвицкая, правильно? — снова была с вами.
— Миз Зилвицкая? — практически против воли Терехов оторвал взгляд от коммуникатора и посмотрел на Хелен, сидевшую бок о бок с Рагнхильд Павлетич и наблюдавшую, как Абигайль Хернс что-то демонстрирует им в тактической секции. Потом он снова вернулся к Баннистеру. — Он не сказал почему?
— Нет, не сказал. Возможно, у меня есть догадки, но вам лучше спросить Ван Дорта. — Баннистер помедлил и неохотно продолжил. — Однако я могу вам сказать одно. Если он просит взять с собой миз Зилвицкую, это чертовски точно означает, что он не планирует ничего… предосудительного.
Терехов хотел было переспросить, что тот имел в виду, но передумал, вспомнив о загадочных обмолвках Ван Дорта насчёт личных отношений с Баннистерами. Тут творилось что-то подспудное, и если это означало, что один из его офицеров — тем более один из его гардемаринов — может оказаться в опасности, его долгом было разобраться, что происходит. Но если бы Хелен что-то угрожало, Бернардус ему об этом сказал бы. Уж в этом-то Терехов был уверен.
— Передайте мистеру Вестману, что его слово для меня достаточная гарантия. Мы с мистером Ван Дортом встретимся с ним в любом месте и в любое время, которое он предпочтёт. И если он хочет, чтобы при разговоре присутствовала миз Зилвицкая, я уверен, что это также можно устроить.
Что-то мелькнуло во взгляде Баннистера. Удивление, подумал Терехов. Или, может быть, одобрение. Возможно даже сочетание того и другого.
— Я ему передам, — сказал главный маршал. — Полагаю, сообщение дойдёт до него где-то этим вечером. Завтра после полудня не будет для вас слишком рано?
— Чем раньше, тем лучше, главный маршал.
— Диспетчер, говорит Хок-Папа-Один. Прошу разрешения на отбытие в космопорт Брюстера.