Нечто!! Нечто!!!» Простенькая мелодия популярной некогда у далетариев песенки Виви Гуффи звучала всё громче и агрессивнее.
Но и Шмулик не зевал. Он приложил к губам угав, и в звуки дешёвенького канкана искусно вплелась альтернативная музыкальная тема. Она сразу же зазвучала мощно и призывно, почти заглушив песенку «об изваянном нечто». Другое «нечто» послушно прыгнуло в руку Цвики. Мальчик, удерживая его левой рукой, правой быстро пробежал по клавишам ницафона и ловко подбросил своё «нечто» вверх, и на многоугольной грани, которая оказалась сверху, ярко и чётко высветилась набранная мальчиком цифра. Это и было число пёстриков, которые Цвика мог запустить на поле. Цвике показалось: только что в живописном беспорядке упавшие на неровные клетки поля пустики выглядят какими-то пристукнутыми и побледневшими, ёжатся и вздрагивают. Было похоже, что им очень хочется сбежать, вывинтиться, выскользнуть из тех клеток, в которых они оказались. Такринатор ницафона в цвикиной ладони ритмично подрагивал. Машинально мальчик принялся тихонько подпевать песне, которую не переставали петь близнецы.
В ответ на горсть пустиков он ожесточённо выбросил обозначенную сверкающей цифрой горсть пёстриков, да так ловко, что они тут же заняли диагональную линию, упираясь в только что непонятно откуда взявшийся похожий на белую дыру пустик, ухмыльнувшийся нагло-дебильной улыбочкой. Раздался странно неуверенный глухой и тусклый голос, словно бы равнодушно констатирующий происходящее на поле: «Кажется, партнёр нарушил правила игры…» — «Да ну?» — иронически заметил мальчишка, наблюдая, как пустик, в который упёрлась стройная линия пёстриков, задрожал мелкой, раздражающей дрожью, становясь всё бледнее и на глазах превращаясь в извивающийся вибрион. Сплошные линии его абриса прямо на глазах превращались в пунктирные.
Неожиданно весь объём пространства начали наполнять усиливающиеся с каждым звуком нервно перекатывающиеся, грохочущие звуки. Одновременно на поле, откуда ни возьмись, словно из источника грохочущих звуков, посыпалась целая пригоршня новых пустиков, отличавшихся ещё большей дебильностью, но выглядели они ярче и чётче, чем прежние. Они явно пытались отрезать пёстрикам возможность выстроиться в одну линию. Линии и клетки игрового поля на глазах постоянно меняли свою кривизну: казалось, на таком поле выстроиться в чёткую прямую линию пёстрики попросту не смогут.
Шмулик тихо заметил, обращаясь к Рувику: «Ну, и жулик этот Страус! Наверно, думает, что ему карты… в руки…» — « А ты что думал! За ним же стоит вся фанфаразматура! Даже не знаю, что делать…» Шмулик, прищурившись, иронически глянул на брата, впрочем, и он растерялся.
Экспресс «Хипазон» стремительно и плавно огибал Радужные дюны. Округу оглашали резко взвывающие пассажи силонофона, к ним время от времени присоединялись грохочущие синкопы ботлофона Куку Бакбукини. Ад-Малек, со свирепым торжеством поглядывая на сидящих у его ног близнецов Блох, изобразил сначала классический, а затем и сложный взбрыньк.
Эти новые пассажи Аль-Тарейфы будили у братишек не самые весёлые воспоминания.
Они с братом помогли тайной спец-группе «дабуров» (как их совсем недавно стали называть), посланной Пительманом, похитить отца, но при этом так и не смогли добиться, чтобы мать согласилась придти к Тимми. Тот выразил им своё неудовольствие в такой форме, что они этого не скоро забудут. Уж лучше бы он накричал на них. Его мягкий, ласковый голос, которым он давал оценку их способностям и интеллектуальному уровню и прогнозировал их отнюдь не блестящее будущее, перемежая это привычными «лапуль» и «сладкий мой», до сих пор стоит у Галя в ушах. И это причиняло ему, очень самолюбивому по натуре, нешуточные душевные муки. Гай, тот и вовсе пал духом. Одновременно он как бы вскользь намекнул, что им бы очень стоило сменить фамилию: «Чем плохо — Галь Хадаш?
Подумай, детка, если тебе дорого моё расположение…» Близнецы знали, что Тим Пительман сидит в соседнем вагоне и манипулирует фелиофоном как мобильным пультом, превратив его в дубль Центропульта. Фелиофон, искусно отфильтровывая все прочие звуки и шумы, напрямую воспринимал и обрабатывал силонокулл-пассажи, которые наяривали виртуозы. Виртуальный носик на кончике антенны бешено вращался то в одну, то в другую сторону. Это вращение, вызывавшее у непривычного человека лёгкое, до тошноты, головокружение, выглядело хаотичным, но был в этой мнимой хаотичности неуловимо зловещий принцип. Нащупав цель, носик антенны радостно вздрогнул и остановился, указывая в сторону игрового поля пёстриков-пустиков; как раз в это время Цвика задумался над следующим ходом, а близнецы собирались выдать какую-нибудь композицию из своего репертуара.
Пассажиры экспресса смутно ощутили, как на Радужные Дюны выплеснулась волна обжигающего воздуха, что, впрочем, не причинило им каких-либо неприятных ощущений. Ад-Малек поймал торжествующий посыл Тима; его пальцы словно бы исполнили на кнопочках фелиофона весёлый танец.
Злорадно ухмыляясь, Ад-Малек наяривал каскады взбрыньков с удвоенной энергией, и его сложным взбрынькам вторили брям-взбрыньки ботлофона, и пол вокруг Куку вскоре был усеян осколками бутылок. Ад-Малек повёл бровью, и Смадар с Дальей, опустив глаза, бочком, бочком двинулись прибирать вагон, подбирать с пола материальные плоды усердия великого ботлофониста, а тот, бросая на них косой взгляд, продолжал орудовать своей изящной дубинкой, азартно лупя по живописно расположенным в пространстве маленьким бутылочкам. Он знал, что большие бутылки ему ещё понадобятся, а запасы пока что пополнить неоткуда.
Нестерпимый, влажный, тропический жар затопил Радужные Дюны. Неожиданно вагоны резко встряхнуло, и экспресс остановился, приземлившись в колючий кустарник…
«Что случилось? В «Цедефошрии» диверсия?» — впал в панику ярости Аль-Тарейфа.
Куку пристально посмотрел на братьев Блох: «Эй вы, командиры звена дубонов! Вам известна причина нашей внезапной остановки? Да — или нет??!» — сверля глазами, грозно вопросил он, нависнув над Галем. Тот задрожал: «Н-н-нет… Откуда…» — «А может, антистримеры здесь окопались? Может, они научились бороться с фелио?» — «Н-н-не знаю… Навряд ли… у пейсатых…» — залепетал Галь. Гай тупо молчал, отрешённо потирая уши, которые ещё больше напоминали тёмно-лиловые лопухи. Девицы ниже пригнулись к полу, почти касаясь носами серых ступней великого виртуоза, который яростно шаркал ногами по полу, наяривая сложный взбрыньк. Да, он исполнил самый крутой сложный взбрыньк! Даже у молодёжи, отлично натренированной на силонокулл, мурашки по спине побежали, а у девушек к горлу подкатила тошнота. Но в тот момент, когда Далья испугалась, что сейчас её вырвет прямо на голые ноги хозяина, победное перекатывание в пространстве крутейшего сложного взбрынька — к ярости и недоуменной досаде виртуоза, — внезапно и очень резко оборвалось.
Ад-Малек попробовал повторить эффект и даже усилить его, но у него ничего не получилось. Вместо этого пассажиры «Хипазона» услышали грозные звуки «ткуа» и «шварим», исполняемые (о, ужас!) на мультишофаре, а затем — звонкий мальчишеский голос. И где? — в самом сердце «Цедефошрии»! «Диверсия-а-а-а!.. Сабота-а-а-аж!..» — истерически неслось из всех вагонов экспресса. Силоноиды вскочили с подушек, крикнув: «Сидеть и не сметь покидать вагон до нашего прихода! Всё равно толку от вас никакого!» — выскочили из купе.
Тим сидел в напряженной позе и лихорадочно жал на кнопки. Нос виртуальной мордочки на антенне лихорадочно метался в разные стороны, превратившись в нечто бесформенное. Увидев силоноидов, Тим завопил: «Обратно!!! К инструментам!!!
Продолжа-а-а-айте!!! Прямо на фанфароботы!!! А ко мне Блохов — немедленно!.. Э-э-э…
Хадашей!.. Антистримеры тут! Чую нутром! Сами себя выдали! Во-он они-и-и!..» — истерически вопил Тим. Может, в истерике он лупил по кнопкам невпопад (вместо плюса — минус), или это уже не срабатывало против грозных пассажей угава и сложившихся мелодий.