Владимир не дал мне договорить.
– Вот и свистните, когда Егор Тимофеевич будет возвращаться! – Он быстро и ловко протиснулся в щель между створками ворот, оставив меня в сильнейшем смущении.
«Свистните…» Надо же! Нет, я совсем не характеризовал его действия как дозволенные или хотя бы уместные. Однако делать было нечего, и я принялся прохаживаться взад-вперед у ворот дома урядника, изредка притопывая и поглядывая по сторонам. Выглядел я при этом, наверное, глуповато, ни дать ни взять – юный озорник, стоящий в дозоре перед чужим садом, пока его друзья-сорванцы обтрясают яблони. По счастью, никто со стороны на меня не глядел и оценить мое поведение не мог.
И вот ведь странность какая: лишь во вторую очередь я подумал, что поведение мое не только глупо, но еще и предосудительно. В самом деле, я ведь помогал постороннему человеку, причем состоящему под надзором полиции, тайно переговорить с арестованным преступником вопреки запрещению властей. Да, здравомыслие подсказывает, что Паклин, скорее всего, ни в чем не виноват. Ну, соблазнился брошенными вещами – с кем не бывает. Но ведь уверенность в невиновности арестованного – это одно, а отношение к распоряжениям ответственного лица – совсем другое дело.
Не знаю, чтo бы я, в конце концов, сделал, появись в тот момент урядник. Может, свистнул бы, подавая сигнал Владимиру, а может – напротив того, предупредил бы Егора. Но, по счастью, Владимир пребывал во дворе недолго и присоединился ко мне еще до возвращения Никифорова. Вид нашего студента был столь озадаченный, что я тут же забыл о своих недавних сомнениях.
– Ну что? – спросил я нетерпеливо. – Видели вы Якова? Что он говорит?
– Видеть-то видел… – ответил Владимир, отряхивая шинель, местами выбеленную снегом. – Это я спешил сильно, – улыбнулся он. – Так спешил, что на землю грохнул. Ваша правда, в доме его урядник держит, но войти я не мог. Егор Тимофеевич человек обстоятельный, как вышел на улицу – тут же замок на дверь навесил. Так что говорили мы через оконную форточку, кое-как… Да, есть кое-что любопытное. Жаль, времени в обрез, не успел я его толком порасспросить… – Закончив приводить себя в порядок, Владимир вдруг добавил: – Тут, Николай Афанасьевич, важно не то, что мельник говорит, а то, о чем он старается не говорить…
Пока я осмысливал эти неожиданные и непонятные слова, в конце улицы появились розвальни, которые тянули две крепкие гнедые кобылки. На облучке восседал Никифоров. Папаха его сбилась на затылок, обнажив прорезанный глубокими бороздами лоб. Лицо урядника стало еще пасмурнее.
– Похоже, Егор Тимофеевич не очень рассчитывает на помощь мужичков, – заявил Владимир с мимолетной усмешкой. – И он прав. Время давно вышло, а никого и в помине нет.
Остановив лошадей возле ворот, урядник соскочил на землю.
– Ну что? Никто не пришел? Вот народ! Ну что ты будешь делать? – Он покачал головой.
– И что говорит жена Кузьмы? – поинтересовался Владимир первым – я не успел еще и рот раскрыть.
– Да что говорит? Утром куда-то засобирался, сказал – воротится до обеда. Куда поехал – не сказал. А часа через четыре лошади вернулись без хозяина. Это я и так знаю. – Он потрепал одну из лошадей по холке. – Вот, уговорил Авдотью на всякий случай одолжить нам упряжку. И искать сподручнее, и, может, сами же нас к Кузьме и приведут.
– Ничего подозрительного в поведении мужа она не заметила? – снова задал вопрос Владимир.
– Подозрительного? – Урядник посмотрел на студента удивленно. – Что ж подозрительного могло в нем быть?
Владимир пожал плечами.
– Сами посудите: вчера, по вашим собственным словам, Кузьма был свидетелем того, как вам подкинули вещи. А сегодня чуть свет куда-то засобирался – и пропал, – сказал он рассудительно. – Конечно, это может быть всего лишь совпадением. Но, согласитесь, ведь может быть и не совпадение, а? Вдруг он заметил более вашего, Егор Тимофеевич?
– Да что там заметил… – буркнул урядник. – Я ж говорю – черта он увидел. Так и сказал: «Черт там возле ворот ваших крутился!»
Владимир хмыкнул. Никифоров помолчал, а потом снова начал ругаться на нерадивых наших односельчан: похоже, никто так и не собирался разыскивать пропавшего. Кончилось все тем, что на поиски выступили мы втроем.
Впервые урядник ни словом не выразил нежелания допускать нас к своим делам. Видимо, не алкалось ему в субботний день в одиночку странствовать по окрестностям.
Собираясь сесть в сани, Владимир вдруг спросил:
– А розвальни вы не осматривали?
Поистине удивительно было наблюдать, как Никифоров вдруг покраснел. Не побагровел от приступа гнева, что с ним бывало частенько, а порозовел, точно девица-пансионерка, от нечаянного смущения.
– Ах ты ж… – вполголоса прошептал он. – Ну не дурак ли я нынче? Не осмотрел ведь, правда ваша, господин студент. Ну, точно – дурак дураком!
Вдвоем они принялись тщательно осматривать сани, вытащили камлотовую полость и как следует, в четыре руки, ее протряхнули. Я в осмотре участия не принимал, стоял в стороне.
– Смотрите-ка, – сказал вдруг Никифоров. – А ведь это порох! – Он внимательно рассматривал черные точки на снегу. Потом снял перчатки, осторожно собрал крупинки, выложил их на ладони и поднес едва ли не к самому носу Владимира. Приблизившись, я тоже заглянул в ладонь урядника. Действительно, походило на порох.
– И что же, по-вашему, это означает? – спросил я.
Урядник пожал плечами.
– Кто его знает. Ну, скажем, сунул он в полость ружьишко и патронташ. А патроны сам только что набил. Несколько порошинок вполне могли просыпаться. Конечно, Кузьма человек аккуратный, но всяко бывает.
Владимир кивнул.
– Допустим. И часто ваш помощник брал с собою в дорогу двустволку?
– Часто – не часто, а приходилось, – ответил Никифоров. Он стряхнул черные крупинки с ладони. – Ничего не скажу, места у нас, конечно, спокойные, Бог миловал от лихих людишек. Но ведь бывает зимой, что и волк на дорогу выйдет – ночью особливо. А иной раз и шатуна повстречать можно. Или кабана. Опять же: сегодня лиходея нету, а завтра – кто его знает. Так что – брал Кузьма ружье в дорогу, брал. Зимою чаще, летом – реже. Вот – похоже, и в этот раз взял с собою.
– Похоже, говорите. А ружье нашлось? Или пропало вместе с Кузьмой? – спросил Владимир.
Никифоров поскреб затылок, сдвинув папаху на лоб и смущенно ответил:
– Кто ж его знает? Забыл я у Авдотьи спросить, не сообразил как-то…
В очередной раз мой молодой знакомец походя указал на промах нашего полицейского. И – удивительное дело! Вроде бы теперь Никифоров реагировал на замечания Владимира не так болезненно, как поначалу. По-видимому, он уже понял, что студент не имеет ни малейшего желания уязвить его, но преследует лишь одну цель: помочь делу. И в отношении Егора Тимофеевича к Владимиру – полицейского чина к поднадзорному! – я вдруг почувствовал нечто вроде благодарности. Не скрою, это поразило меня, наверное, в наибольшей степени. А кроме того, понятно стало, что не я один столь легко подпадаю под властительную силу этого молодого человека, поначалу никак не ощущавшуюся.
– Что же, – сказал Владимир, когда они вновь разложили в санях камлотовую полость, – думаю, прежде чем отправляться на поиски, давайте-ка еще раз подъедем к Авдотье.
Нечего и говорить, что Егор Тимофеевич возражать не стал – только лишь пробормотал что-то себе под нос, но что именно – я не расслышал.
Жена Кузьмы не выглядела слишком встревоженной. Правда, наши с ней пути до этого пересекались совсем нечасто, но всякий раз, когда я видел ее, она казалась мне беспричинно хмурой и не по-женски немногословной. Нынче она выглядела разве чуть более озабоченной, чем обычно.
– А кто ж его знает, куда оно делось, – ответила Желдеева на вопрос о ружье мужа. – На месте нет. Оно вот тут висело. – Авдотья указала на стену в сенях, справа от входа. – Да он последнее время частенько брал его с собою.
– Ваш муж любил поохотиться? – спросил Владимир.