«Они тебя убьют, — резанула вдруг мысль. — Как он говорил? «Двойная смерть»? А женщины будут только в следующей жизни. Скорее всего, Ритка уже умерла. Странно, ведь еще вчера…»
Я будто наяву увидел стол в своей гостиной, а на столе — блюдо с Риткиными пирожками. Вчера… Я знал, что прошло уже достаточно времени, а думал о своей жизни, как о вчерашнем дне. Вчера и сегодня. Два совершенно разных мира. Все заморочки с Кулом, все страхи, все надежды показались мне просто смешными.
— А у тебя был выбор? — спросил меня Добрый Герой, косоглазый персонаж из детских комиксов «Спасти планету». — Еще до татуировок? Еще до первого убийства?
— До встречи с Лаки — да, был, — ответил я. Добрый Герой напоминал меня самого, того Ричи Токаду, каким я всегда мечтал стать. Он прищурил нарисованные глаза, глядя на меня с усмешкой.
— Ты приобрел гораздо больше, чем потерял.
И тут я увидел себя самого — толстенького бредмена Ричи, в дорогом костюме, с целым рюкзаком товара и пачкой денег в кармане.
— Я потерял все, — сказал я ему. — Я приобрел смерть.
— Ты приобрел цель, — нахально улыбнулся мультяшка. Толстый Ричи плюхнулся на задницу и заревел. Добрый Герой двинул ему с ноги в челюсть и начал прыгать у него на брюхе, как на батуте: — Задави в себе слабость, пока она не схватила тебя! Вот тебе! Вот так! И вот так!..
Неожиданно я стряхнул морок и поднял голову. У меня была температура, но это я отметил вскользь. Лаки бился на полу, его крутило так, что он запросто мог себе переломать все кости. Я дотащился до него, прижал за плечи к полу. Он был горячим, как уголь. Это было самое начало стабилизации. Я подскочил к двери, собираясь позвать на помощь — и остановился с поднятой для удара рукой. До меня неожиданно дошло, что им вовсе не нужны показания нас обоих. Наркотик правды класса «подавление» давал стопроцентную гарантию правды. Им хватит меня одного. Так как мы, в принципе, обречены, никто не будет спасать Лаки Страйка. Кроме Ричи Токады. Они наблюдают за нами. Они видят, что Лаки умирает. Они знают, что ему не пережить стабилизации без препаратов.
Лаки закричал от боли, и у меня все похолодело внутри.
— Давай. Решайся, — сказал мне Добрый Герой. — Не смотри на него. Вперед!
Я повернулся к двери спиной. Посмотрел на стену. До нее было каких-то пять шагов, но этого хватало. Интересно, они уже поняли, что я задумал? Я помедлил, давая им возможность насладиться торжеством на моем измученном лице.
— Ну и черт с ним… — почему-то было последней мыслью.
А дальше я разбежался и влетел в стену головой.
Ледяной ветер пробирал до костей, скользкий бортик крыши отвлекал слишком много внимания. Дарэк легко взмахнул рукой, еще больше искажая поле, и меня качнуло в сторону пропасти. Я судорожно всхлипнул от страха, кое-как сохраняя равновесие, и лишь тогда услышал обидный смех друзей Дарэка.
— Толстый, небось, приссал! — кричали они наперебой. — Приссал, да? Приссал?..
Дарэк был выше меня на полголовы и гораздо шире в плечах, а еще он отлично дрался. И уж точно не знал, каким липким может быть страх, когда стоишь вот так на краю пропасти, скользя по заледеневшей полоске металла. Дарэк играл со мной вот уже целую вечность, с начала этой глупой, невероятно глупой дуэли, в которую я черт знает как ввязался и только теперь начинал понимать, что все это было ловко спланированной подставой, от начала и до конца. Дарэк насмешливо улыбнулся. Его глаза всегда пугали меня. Он постоянно смеялся надо мной, обзывался, пинал и унижал меня перед всем потоком, и я терпел все это. Потому что не мог смотреть ему в глаза.
Как-то раз Джинго попросила меня достать для нее древние комиксы «Спасти планету», где Добрый Герой с таким же генотипом, как и у меня, раз за разом расправляется с толпами инопланетных чудовищ. В конце каждой серии его обычно убивали, но он всегда возвращался назад, все более и более навороченным. Джинго я соврал, что сделка сорвалась. Добрый Герой действительно стал моим лучшим другом, потому что был таким же, как я. И вот этот долбанный Дарэк, эмпировав меня, узнал про Доброго Героя и попросил через своих знакомых за тройную цену сговориться со мной о продаже комиксов. А потом устроил цирк на большой перемене.
Такого массового унижения я не испытывал никогда. Я вовсе не винил собственную гипертрофированную жадность, заставившую продать меня своего лучшего друга, пусть и нарисованного. Я ненавидел одного Дарэка. И я в порыве праведного гнева вызвал его на ментальный поединок, прямо перед всеми.
Не знаю, было это на самом деле или нет. Кажется, было. Мне часто снилось, что я падаю с крыши, и тогда я просыпался от собственного крика, но Добрый Герой никогда не приходил ко мне с тех пор, как я предал нашу с ним дружбу. А сейчас он пришел. Он стоял напротив меня, на лицейской крыше, и он был так же реален, как я.
— Ты чудовище, — сказал он мне, прищурив нарисованные глаза. Длинный белый шарф Дарэка на его шее развивался от порывов холодного ветра. — Ты чудовище и ты умрешь.
В его голосе звучало сожаление.
— Я чудовище, — согласился я. Он принял боевую стойку. До меня вдруг дошло, что мы сюда пришли драться полем, а он собирается просто взять и избить меня.
— Так нечестно! — крикнул я.
— С чего ты взял? — рассмеялся он. — Ты не умеешь драться? Какая тебе разница, как умирать?
— Я умею драться! — неожиданно разозлился я. — Лаки научил меня…
— Лаки?! — он хохотал, балансируя на одной ноге. — А ты уверен, что Лаки реален? Что ты не придумал его, как меня или себя? Ты уверен, что Лаки — твой друг? Как ты влез во все это говно?
Уж не с его ли помощью? Что ты вообще знаешь про этого Лаки?..
— Замолчи! — мои кулаки сжались сами собой.
— Или что? — тут же спросил он. — Или ты убьешь И МЕНЯ?..
Я отчетливо увидел удивленное лицо Дарэка, запрещенные воспоминания были готовы обрушиться точечным ковром, но неожиданно я успокоился, отыскав спасительную дверь. Я прятался здесь всегда, когда мне было больно или страшно.
Это был мой мир, сжатый до размеров отсека подводной лодки, с защитными пентаграммами на стенах, место, где никто не мог меня достать. Я уходил сюда всякий раз, когда мне грозило что-то действительно страшное. Но сейчас ощущение чужого присутствия не покидало меня. Мне не было покоя даже здесь. На стене я увидел зеркало, которого там не было никогда раньше, а из черной глубины на меня смотрел Добрый Герой.
— Подойди ближе, — приказал он. — Я передумал убивать тебя. Я помогу тебе. Ты не должен меня бояться. Ты должен верить мне. И мы вместе спасем этот мир.
К началу зимы, когда им все же удалось вытащить меня из спасательного отсека, я неожиданно вспомнил все, что произошло, и поразился полному отсутствию каких-либо эмоций. Меня держали в больничном изоляторе, со мной никто не общался, но зато никто и не допрашивал, и вообще я не знал, что и думать, когда заставлял себя думать о серьезных вещах. В остальное время я грезил, глядя в потолок. Не помню, чтобы меня тревожил предстоящий суд, я не думал ни о смерти, ни о том, жив ли Лаки Страйк, ни о чем-то еще. Я просто впитывал белый свет всеми порами своей кожи.
Потом начался процесс, который длился около недели. В зале суда я столкнулся с живым и здоровым Страйком, и лишь щиты депрессии помогли мне сдержать невероятную радость. Я снова был не один. Мы встретились взглядом лишь на секунду, и я увидел, как где-то в глубине его глаз, за точно такой же маской, полыхнула молния. И погасла, оставив пустоту. В зале не было ни одного Высшего, никто ничего не заметил.
Все присяжные оказались людьми. Закрытые процессы отличаются от нормальных тем, что никто ни о чем не спрашивает ни подсудимого, ни его адвоката. Все решается без их участия, на основании протокола допроса. Раньше было, наверное, иначе, но «Сыворотка Правды» изменила процедуру суда, сделав ее справедливой. Двенадцать присяжных, замирая от ужаса, глядели на экран, на котором грифон терзал лицо мертвого человека. Я не сомневался: что они потребуют нашей смерти. Но мне было все равно. Все время, пока они смотрели материалы дела, я глядел в пол. И когда суд удалился на совещание, я все так же сканировал пол. И когда меня попросили встать, чтобы выслушать приговор, я послушно поднялся, не отрывая взгляда от пола. Беспокойство даже не шевельнулось в моей душе. Доспехи депрессии делали меня неуязвимым. Приговор был предельно мягким. Поскольку по закону мы считались несовершеннолетними, нас отправляли на Комбинат Принудительного Труда номер шестнадцать, где нам предстояло работать до достижения двадцати одного года. В день совершеннолетия нам должны были подарить двойную смерть.