– Ой, ой, ой! За что? – кричал он.
– За то, что ты куришь в кинотеатрах и бьешь собак, – приговаривал я.
– Я не курю в кинотеатрах, – всхлипывал он.
– Куришь, сука, куришь.
Наконец он упал, и я остановился. Теперь я прекрасно понимал Серегу.
– Ты псих, – испуганно вытаращила на меня глаза иволга. – Он всего лишь попросил закурить.
– Понимаешь… – начал я.
– Я ничего не хочу понимать. Он всего лишь попросил закурить.
В это время парень вскочил и очень быстро убежал.
– Я никуда с тобой не пойду, – сказала иволга, она поставила пакет на землю, попятилась, затем повернулась ко мне спиной и пошла в сторону шоссе.
Ну и скатертью дорога.
Только глупцы утверждают, что нет ничего прекрасней любви. Вот она, любовь, покидала меня, а я нисколько не жалел. Плевать мне на нее. Самое сладкое чувство – ненависть! Пора отдаться ему, наслаждаясь остротой ощущений.
До жилища целый квартал. Возбуждение почти улеглось, кулаки перестали приятно ныть. Я уже вошел в свой подъезд и поднял ногу на первую ступеньку. Я был уже почти в домике, тут уж по всем раскладам меня не замаять. Но, как оказалось, сезон драк еще не закончился. От батареи отделился человек, подскочил ко мне, ткнул в спину чем-то острым и сказал:
– Отдай герыча.
– Чего? – не понял я.
– Верни порошок. Даже стоя к Антону спиной, я чувствовал, как его колотит.
– У меня его нет, – произнес я спокойно. Только потом понял, что зря. Надо было сказать: – Пошли, он дома, – снять напряжение, а уж потом бить.
А этим самым «У меня его нет», я только вывел парня из себя. Антон надавил на нож, и в спине появилось ощущение лопнувшей кожи. Так ведь он меня точно зарежет. Жанна говорила, что он псих. Надо что-то делать.
– Отдай ширево! – заорал наркоман.
Правой ногой я сделал шаг вперед, а левой изо всех сил лягнул придурка. Он отлетел метра на три, причем нож упал и звякнул о бетон. Я повесил пакет на перила, благо время позволяло, и подошел к пытавшемуся подняться недоноску. Потом выволок его наружу, как мешок с опилками, и попытался поставить на ноги, но он поскользнулся и упал. На ногах музыканта красовались летние туфли. Падая этот отросток ухватил меня за штанину и я тоже рухнул головой об лед. Эта выходка меня разозлила. Я вскочил на ноги и стал его быть, удивляясь тому, откуда во мне взялось столько агрессии. Когда у парня потекла носом кровь, я остановился и спросил:
– Понял?
Антон плакал. Натурально, как ребенок. В свете фонаря я видел жалобную мину, но почему-то нисколько не сострадал.
– Они меня убьют, – запричитал он. – Это не мое. Я должен был отдать…
– А мне насрать, – заявил я. – Я спустил эту дурь в унитаз. И если тебя из-за этого грохнут, буду только рад! Пошел вон.
Он с трудом принял вертикальное положение, переставил грабли метра на три отсюда, и с безопасного расстояния, принялся поносить меня самыми последними словами:
– Ты говно! – утверждал он. – Ты подонок! Ты фашист!!! Ты не знаешь, с кем связался. Они тебя кончают. Они вспорют тебе брюхо и обдерут, как ондатру!
Мне достаточно было сделать всего один шаг в его сторону, чтобы он окончательно струхнул и побежал. Плавно и замедленно, сгорбившись и трясясь, как бегают все наркоманы в период ломки.