Слегка озябнув от резкого северного ветра, друзья грелись у ярко пылавшего камина в маленькой гостиной господина Гарди.
- А знаете, милейший Марсель, я явно начинаю стареть! - улыбаясь, заметил господин Гарди, обращаясь к господину де Блессак. - Я все более и более чувствую потребность в возвращении домой... Мне становится трудно покидать привычные места, и я проклинаю все, что принуждает меня уезжать из этого счастливого уголка Земли.
- И подумать только, - слегка краснея, заметил господин де Блессак, подумать только, что вы из-за меня должны были недавно предпринять столь долгое путешествие!
- А вы разве не сопровождали меня, милый Марсель, в свою очередь, в путешествии, которое благодаря вам было так же приятно, как было бы несносно без вас?
- Друг мой, но есть разница! Ведь я ваш вечный неоплатный должник!
- Полноте, дорогой!.. Разве между нами возможны разговоры о твоем и моем? Ведь что касается доказательств преданности, то давать их не менее приятно, чем получать...
- О, благородное... благородное сердце!
- Скажите - счастливое! Да, счастливое благодаря последним привязанностям, для которых оно бьется!
- А кто же больше вас заслуживает такого счастья?
- Своим счастьем я обязан людям, которые после смерти моей матери, составлявшей всю мою поддержку и силу, явились мне на помощь, когда я чувствовал себя слишком слабым, чтобы перенести превратности судьбы.
- Слабым?.. Вы, мой друг, такой сильный и энергичный, когда предстоит сделать доброе дело? Вы, кто боролся с такой энергией и мужеством за торжество всякой честной и справедливой идеи?
- Это так, но признаюсь, чем я становлюсь старше, тем больше отвращения внушают мне низкие и постыдные поступки: я чувствую себя не в силах бороться с ними.
- Нужно будет, у вас будет больше мужества, друг мой!
- Дорогой Марсель! - продолжал господин Гарди со сдержанным сердечным волнением. - Я вам часто повторял: моим мужеством была моя мать! Видите ли, друг мой, когда я приходил к ней с растерзанным неблагодарностью сердцем или возмущенный какой-нибудь грязной интригой, она брала в свои почтенные руки мою руку и нежным, серьезным голосом говорила: "Дорогой мальчик! Отчаиваться должны сами неблагодарные и бесчестные! Пожалеем злых, забудем зло; помнить надо только о добре..." Тогда мое болезненно сжимавшееся сердце отходило под влиянием святых слов матери, и каждый день я черпал подле нее силы для новой жестокой борьбы против печальной необходимости, что неизбежно в моей жизни. К счастью, по воле Господа, потеряв дорогую матушку, я смог обрести любовь, привязывающую меня к жизни, без которой я остался бы слабым и обезоруженным. Вы не знаете, какую драгоценную поддержку я нахожу в вашей дружбе, Марсель!
- Не будем говорить обо мне, - заметил, скрывая смущение, господин де Блессак. - Поговорим лучше о другом чувстве, почти столь же нежном и глубоком, как любовь к матери.
- Я вас понимаю, Марсель, - сказал господин Гарди. - Я ничего не могу от вас скрывать; поэтому в сложных обстоятельствах я обратился за советом к вам... Да... мне кажется, что с каждым днем мое восхищение этой женщиной все увеличивается... Ведь только ее я страстно люблю: ни до нее, ни после я никого никогда не любил и не полюблю... Знаете, Марсель, что делает эту любовь священной в моих глазах? Моя мать, не подозревая, чем была для меня Маргарита, постоянно хвалила мне ее!
- Кроме того, в ваших характерах так много поразительного сходства... Госпожа де Нуази, так же как и вы, обожает свою мать!
- Это правда, Марсель... ее самоотречение в данном случае часто для меня мучительно... Сколько раз со своей обычной искренностью она мне говорила: "Я всем для вас пожертвовала... хотя для матери я пожертвую и вами!"
- Но, слава Богу, друг мой, вам нечего бояться столь жестокого испытания... Вы сами мне сказали, что ее мать отказалась от мысли ехать в Америку, где господин де Нуази, по-видимому, прекрасно устроился и нисколько не беспокоится о жене... Благодаря скромной преданности той превосходной женщины, которая воспитала Маргариту, ваша любовь окружена непроницаемой тайной... Что же может нарушить эту тайну теперь?
- Ничто, о да, ничто! - воскликнул господин Гарди. - Я теперь почти уверен в этом...
- Что хотите вы сказать, друг мой?
- Я не знаю, должен ли я говорить об этом...
- Неужели я позволил себе нескромность?
- Вы... дорогой Марсель?.. Как вы могли так подумать? - с дружеским упреком заметил Гарди. - Нет... это совсем не то... я люблю говорить о своем счастье, когда я вполне в нем уверен, а моему некоему очаровательному проекту не хватает еще...
Вошедший слуга помешал ему окончить и доложил:
- Сударь, там какой-то пожилой господин желает вас видеть по очень спешному делу...
- Уже!.. - с легким нетерпением воскликнул господин Гарди. - Вы позволите, друг мой? - обратился он к господину де Блессак и, заметив, что последний хочет удалиться в соседнюю комнату, прибавил, улыбаясь: - Нет, нет, оставайтесь... в вашем присутствии разговор быстрей закончится!..
- Но если это деловой разговор?
- Мои дела ведутся открыто, вы знаете... Попросите этого господина войти.
- Извозчик спрашивает, можно ли ему уехать, - оказал слуга.
- Конечно, нет... он должен отвезти господина де Блессак в Париж... пусть ждет.
Слуга вышел и тотчас же возвратился с Роденом, с которым господин де Блессак не был знаком, так как переговоры о его предательстве велись через третье лицо.
- Господин Гарди? - спросил Роден, почтительно кланяясь и вопросительно глядя на обоих друзей.
- Это я, что вы желаете? - приветливо отвечал фабрикант.
Жалкий вид плохо одетого старика навел его на мысль, что тот пришел с просьбой о помощи.
- Господин... Франсуа Гарди? - повторил Роден, как бы желая удостовериться в полном тождестве.
- Я имел честь сказать вам, что это я...
- Я должен сделать вам конфиденциальное сообщение, - сказал Роден.
- Можете говорить... этот господин мой друг, - отвечал Гарди, указывая на господина де Блессак.
- Все-таки... я желал бы поговорить... наедине...
Господин де Блессак хотел уже выйти, но взгляд господина Гарди его остановил. Фабрикант ласково обратился к Родену, подумав, что, быть может, присутствие постороннего лица стесняет его в его просьбе: