- Благодари, молодец, господа. Ишь, пощадил Демидов. Другой кто - в яме гнил бы.
В подземелье, где хлюпала вода и бегали крысы, башенный строитель через два месяца сошел с ума.
На открытие башни в летний погожий день приехал из Шайтанского завода брат Акинфия - Никита Никитич, - высохший, желтолицый, нос обострился, выглядел он коршуном. Поп освятил башню; в крепостце палили из пушек; звонили в колокола. На красном крыльце разостлали бухарский ковер, поставили кресло. Развалившись в кресле, Акинфий зорко поглядывал на людей. Согнанный народ кричал "ура"...
На башне заморские куранты отзванивали часы и получасья...
Щука на Ялупанов-острове отобрал лихих заворуев, каторжных, у кого клеймены лица, рваны ноздри, резаны уши; глухой ночью пригнал он их в Невьянск да упрятал в подземелье наклонной башни. В работной ватаге привели и старика литейщика, что на Черноисточенском озере плавил серебро. В подземельях было душно, темно, горели скупые светильники; запоры прочные, из толстого кованого железа, дверь дубовая, за дверью - приставы.
Пищу давали через оконце в каменном своде.
Работные люди знали: нечисто в башне, - да помалкивали.
В полночный час Щука с подручными доставлял в подземелье колыванскую медь. Плавилась она в тайной домнице. Мастер, поблескивая зелеными глазами, хлопотал у печи. Лицо его почернело от сажи, борода взлохматилась, загрязнилась; блестели одни крепкие зубы. На полуголом теле выпирали мокрые от пота ключицы, он заскорузлой ладонью стирал с лица соленый пот, бранил Щуку и хозяина:
- Псы! Ввергли в преисподнюю. Хошь ночью дозволили бы на небо поглядеть.
- Хороши и так будете! Дозволь на небо глядеть, а там в лес да в горы пятки намажешь. Знай работай! - прикрикнул Щука.
- Невмоготу нам. Отпусти; все равно смерть, - так на воле! - жаловались варнаки.
- На пеньковую веревку удумали или на дыбу? - Щука крепко сжимал плеть. Лязгали кандалы у каторжных. Дышали тяжело; приходили в ярость:
- Не грози, барский пес!..
- Молчать, заворуи! Забыли, чей хлеб жрете! - грозил плетью Щука.
Доглядчик был бесстрашен, проворен и лют; каторжные побаивались его.
На засаленном гайтане раскольника болтался медный крест. Перед делом и едой старик истово крестился и клал поклоны.
Каторжные вышучивали старика:
- На хозяина-выжигу робишь, пошто молишься?
- Мне мастерство любо, а не хозяин! - угрюмо отвечал литейщик.
Работные жадно глядели, как мастер плавил серебро; в короткие минутки роздыха старик сидел на земле и на металле резал форму. Выходило рубль...
Прошло два месяца. В подземелье спустился сам Акинфий Демидов.
Хозяин слегка сутулился, в его усах серебрились отдельные волосинки; под крепким шагом гремели ступени. Ржавые петли заскрипели, распахнулась дубовая дверь. Кабальные полукружьем сунулись к двери. Щука высоко поднял над головой фонарь; на пороге стоял грозный хозяин.
Каторжные гремели кандалами, роптали:
- Пошто мучишь в кандалье? Пошто томишь в подземелье?
Демидов спокойно сдвинул брови; его серые глаза были суровы.
- Бунтовать будем... Слышь-ко, царю отпишем...
Демидов поднял руку; плечи у него широченные, челюсти - угловаты и крепки.
- Где чеканщик? - грозно спросил хозяин.
- Я тута, - из-за спины варнаков блеснули кошачьи глаза.
- Подойди!
Мастер угрюмо отозвался:
- На цепу, как пес, я, а ты подойди.
Хозяин шагнул вперед; озлобленные литейщики, ворча, медленно отступили, дали дорогу Демидову. Он подошел к старику.
- Ну, сробил?
Старик ухмыльнулся в бороду, зазвенела цепь. Он разжал кулак; на ладони лежал серебряный рубль. Литейщик, как дитя, радовался:
- Вот - первый рублик... О-го-го! Что царский!
Демидов взял рубль, по-хозяйски оглядел, подбросил на ладони:
- Добро!
- Сам вижу - добро! - сердито отозвался монетчик.
Акинфий повернулся к Щуке:
- По чарке водки варнакам отпустить.
Каторжные загремели кандалами. Демидов крепко зажал отчеканенный рубль в кулак и грузным шагом пошел к выходу. Хозяин нес голову высоко, на гомон не оглянулся, не пригрозил...
Выйдя из тайников, Акинфий поднялся на башню. Под тяжелыми ногами хозяина поскрипывали ступени. Он взобрался наверх. В лицо повеял горный ветер, кругом синели горы, леса, голубым серпом блестела Нейва-река; внизу простирался белесый пруд; налетевший ветерок рябил воду. На камне у шлюзов сидел Бугай, тянул из рога табак; сизый дымок вился над шлюзами. По холмам и оврагу овечьей отарой разбрелись избенки. Демидов прислонился к перилам и завороженным оком любовался своим заводом. От бегущих в небе облаков ему показалось, что он на каменном корабле плывет навстречу солнцу и простору. Легко и глубоко вдохнув полной грудью приятный, освежающий воздух, Акинфий радовался: "Вот оно - мое царство!"
Он гордо смотрел на свое богатство и думал: "И деньги свои. Демидовские рубли, да добротней царских!"
Внизу проскрипело железо, зашаркало: куранты на башне готовились отбивать часы.
4
В Невьянске сидел владыкой Акинфий Демидов, а в Екатеринбурхе вновь появился и стал управлять горными делами его лютый враг Василий Никитич Татищев. Сейчас это был не капитанишка, а большой государственный человек, к голосу которого прислушивалась сама императрица Анна Иоанновна. Вел себя Василий Никитич независимо и к тому же всей душой ненавидел немцев, заполонивших Россию. Любимец государыни Бирон не изучал русского языка. Все доклады к нему русские сановники писали по-немецки. На высокие государственные должности Бирон старался протащить только своих курляндцев. Василий Никитич не мог оставаться равнодушным к этому издевательству над всем русским. Еще более нетерпимо он относился и к отечественным подхалимам, которые в угоду немцам старались забыть, что они русские люди, и проявляли восторг перед всем немецким. Это было оскорбительно для русской души. Василий Никитич при встрече с придворным поэтом Василием Тредьяковским посоветовал ему написать сатиру, высмеивающую подобострастных любителей иноземщины. Сам он всегда писал в Санкт-Питербурх только по-русски и по приезде к месту службы немедленно переименовал Екатеринбурх в Екатерининск, а немецкие названия горных чинов заменил русскими. Бирона это взбесило, и он решил посчитаться с Татищевым.