Здесь ничего не говорило о боли, ужасе и оскорблениях. На кустах появились цветы, птицы порхали с ветки на ветку и радовали глаз ярким оперением. Солнечные лучи, пробивающиеся через зеленые листья, отбрасывали качающиеся тени. Лейла почувствовала огромное облегчение. Злоба не оставила своих следов, ненависть исчезла. Повернувшись, она продолжила путь, охваченная странным чувством победы, сходным с тем, что испытали жители Кимберли, узнав, что буры отступили.
Когда Лейла подошла к дому, ей навстречу, как обычно, заковыляла Салли, однако Флоренс была в таком возбуждении, что не сделала ни малейшей попытки принести хозяйке воды или приготовить чай.
— Посмотрите! — кричала она, размахивая газетой. — Их доставили сегодня утром из Кейптауна, а доктор Тривес занес нам по пути в госпиталь. Как вы думаете, узнают об этом в Англии, мисс Дункан?
Лейла рассеянно взяла газету, все еще держа на руках Салли. Думая о намеках Франца на разгорающийся скандал, о том, что Джулии сообщат сильно приукрашенные сплетни, о том, что на нее будут указывать пальцами, Лейла не сразу осознала содержание заголовков, набранных огромными буквами на первой полосе.
ГЕРОИНЯ ОБОРОНЫ КИМБЕРЛИ
ИЗВЕСТНАЯ АКТРИСА ПОЕТ ДЛЯ ЖЕНЩИН В АЛМАЗНЫХ ШАХТАХ, ПОКА ИДЕТ ОБСТРЕЛ ГОРОДА
Не веря собственным глазам, Лейла просмотрела этот яркий образчик патриотической журналистики, обнаружив, к своему огромному удивлению, что «переборола страх, голод и лихорадку, лишь бы развлекать женщин и детей во время их пребывания под землей. Она, без сомнения, забыла о своих страданиях, стараясь помочь тем, кто был рядом, и организовала девушек из театра (где сама мисс Дункан покрыла себя неувядающей славой), чтобы устраивать музыкальные концерты в течение трех дней и ночей непрекращающегося ужаса бомбардировок со стороны буров, которым, тем не менее, не удалось сломить защитников Кимберли…» Еще больше потрясло Лейлу красочное описание того, как мистер Сесил Роде приносит ей благодарность от имени города, как только она поднялась из шахты — усталая, но улыбающаяся.
Подняв глаза с газеты на раскрасневшуюся Флоренс, Лейла гневно сказала:
— Это ерунда. Ни капли правды. Как кто-то мог написать подобную чушь, а тем более опубликовать ее? Кто в Кейптауне мог знать, что происходило здесь в шахтах? Боже, Флоренс, что мне делать?
Девушка радостно рассмеялась.
— Воспользоваться на полную катушку представившейся рекламой. Я надеюсь, об этом прочитают и в Англии.
— Но это… ложь, — запротестовала Лейла. — Кто мог сделать подобное?
— Любой журналист, работающий в нашей газете. Заметка на такую животрепещущую тему принесет ему состояние, — заметила Флоренс. — Вам придется придерживаться этой истории.
— Конечно нет, — объявила Лейла. — Если кто-нибудь упомянет об этом, когда мы прибудем в Кейптаун, я стану отрицать.
— А мы не едем в Кейптаун, — проинформировала ее Флоренс и направилась в кухню, запоздало вспомнив о необходимости приготовить чай. — Железная дорога сейчас свободна лишь до Дурбана. Мне не жалко. В Дурбане хорошо, и у нас будет несколько лишних дней пути, чтобы отдохнуть.
Лейла медленно опустилась в кресло, по-прежнему сжимая в руке газету. Там была еще одна заметка, касающаяся осады Кимберли, и когда она ее прочитала, то подумала, как ее жизнь меняется от одного только сообщения в прессе. Около фотографии ослепительной женщины в сильно декольтированном бальном платье, которую сопровождал военный, отвернувшийся от фотографа, была приведена история миссис Вейси-Хантер — жены галантного офицера-улана, который гостил у своей матери в Кимберли, когда началась осада. И пока майор Вейси-Хантер участвовал в отчаянных рейдах на территорию врага, его жена — известная и любимая многими — неустанно трудилась вместе с другими леди, собирая лекарства и вещи в далеком Кейптауне, куда не доходили вести о судьбах попавших в осаду. И за три дня до освобождения города, который помогал защищать ее муж, миссис Вейси-Хантер преждевременно родила. Близкие друзья поправляющейся молодой матери намекнули корреспонденту, что мальчика назовут «Кимберли». Майор Вейси-Хантер, получив известие о появлении сына, заявил, что безумно рад.
— Я терпел твои попытки добиться большего расположения мамы, — объявил Чарльз, стоя напротив Вивиана в гостиной дома Велдонов. — Я даже многие годы сознательно держался в стороне, позволяя тебе, как любимчику, оказывать ей поддержку… И когда ты выходил из себя, выказывая самые горячие чувства, я просто регулярно обменивался с ней письмами, сообщал все, что, как мне казалось, она должна знать.
Глубоко втянув воздух, он рявкнул:
— А теперь куда делись обещания вечной преданности? Разве маме не было достаточно страданий во время осады? И сейчас ты пытаешься оскорбить ее.
— Ты ничего мне не говорил! Четыре месяца ты даже не упоминал о том, что Джулия в положении! — вскричала горестно Маргарет. — И без того все ужасно неприлично. Твоя жена была уже беременна, когда ты прибыл в Кимберли, и твое поведение достойно негодяя. Карьера будет разрушена, а Джулии придется пережить ужасное оскорбление.
— Я не мог поверить тому, что услышал от людей, находившихся здесь с тобой, — вторил Чарльз, снова бросаясь в атаку. — Теперь мне совершенно понятно, почему ты поехал в Кимберли, хотя было известно, что тут скоро разразится война. Слава Богу, другие не знают, подобно мне, о твоей связи с этой женщиной в прошлом.
— Если бы я была в курсе, то никогда бы не предоставила тебе такой отличный предлог оказаться здесь, — поклялась Маргарет горестно.
Чарльз зашагал по комнате, пытаясь сообразить, что же ему еще сказать. Вивиан терпеливо ждал продолжения.
— Мы оба пощадили маму, не сообщая ей скользкие подробности твоей женитьбы, — сказал наконец его брат. — Ты из чувства вины, несомненно, я — учитывая ее слепую любовь к тебе. Я посчитал своим долгом сообщить ей всю правду сегодня утром перед твоим приходом. Огорчение, которое ей пришлось испытать, было, к несчастью, необходимо, чтобы избавить ее от чувства ответственности за то, что разворачивалось здесь на ее глазах. Сейчас она понимает, что твоя неуправляемая страсть к той женщине не позволяет думать о чувствах и репутации других людей. Ты использовал Джулию, ты ответил предательством на преданность мамы. По отношению ко мне ты постоянно проявляешь злобу, так как я унаследовал то, что по праву должно было стать твоим. Я пытался не обращать внимания. Я часто спрашивал твоего совета, чтобы ты мог почувствовать свою ответственность за дела семьи. Ты воспользовался моей щедростью, привезя любовницу в Шенстоун, когда я позвал тебя к постели умирающего лорда Бранклиффа. Ты вынудил Джулию и меня даже развлекать эту актрису. Я рассказал тебе о своем сокровенном желании жениться на Джулии. Ты же сознательно скомпрометировал ее в самой жестокой манере, разрушив мои мечты и убив нашего дедушку последующей женитьбой. Затем ты попытался умаслить меня, предложив часть земли, которая должна была вернуться в наше владение в случае моей женитьбы на Джулии. И когда я отказался, ты запер свои ворота, отрезав мне проход с запада. Имя Вейси-Хантеров было запачкано скандалом, связанным с убийством тобой двух англичан, а один из них был офицером, с которым ты публично поссорился из-за женщины. Я, не говоря ничего маме, принял на себя последствия скандала, пока твоя жена, к которой ты относишься так неподобающе, не заслужила прощения общества своей лояльностью.
Покраснев от гнева, Чарльз почти уже не контролировал себя.
— Боже мой, Вивиан, ты не заслужил этого! Ты не заслужил Джулию как свою жену. Ты не заслужил маму как свою родительницу!
Чарльз тяжело дышал, а его безукоризненный костюм цвета хаки покрылся пятнами от проступившего пота.
— Видит Бог, ты не заслужил меня как своего брата! Так как длительная тишина, видимо, означала конец речи, Вивиан спокойно сказал:
— Браво, Чарльз.
Его брат, вытиравший в этот момент пот со лба, вновь вскипел.