За Виндишгрецем вслед вошел низкорослый пехотный гвардеец:
— Телефоны молчат. Выключили, должно быть. Я бы рекомендовал, господа…
Гоц кивнул:
— Мы идем, идем… Штаб переходит в Инженерный замок: там будет надежно. Юнкера инженерного училища, так сказать, наша гвардия. Авксентьев и Николай Васильевич Чайковский еще раз попробуют поднять казаков: неужели ж они так и не помогут своим же, красновцам?.. У него ж тоже донцы… Товарищ Грекбв, вы ведь были в Смольном комендантом одно время? Пехотный, невысокий, кивнул:
— Да, был.
— У нас подготовлен отряд… особо надежных для занятия Смольного и захвата этих… народных… Вы примете командование над этим отрядом: здание огромное, свежий человек не сразу ориентируется… А взять их необходимо: захват Ленина и других сейчас может решить дело с одного удара. Вы впишете славную страницу в историю…
Греков поклонился:
— Я исполню свой долг. Но… численность отряда?
— Сорок человек.
Гоц строго посмотрел на Грекова. Греков поднял плечи:
— Вы шутите, Абрам Рафаилович! Для такой операции? Мне нужен по меньшей мере батальон… Смольный охраняется… Я рекогносцировал сам: зенитные орудия, пулеметы, матросы… рабочая гвардия…
— Я же не могу все наши силы… — начал Гоц, но оборвал и оглянулся на окружающих: — Разве… павловцев? Греков кивнул одобрительно:
— Это как раз батальон…
— Юнкера за нас — и рвутся в бой… но начальство там… излишне осторожно…
— Пошлите от комитета.
— Кого? Наши все распределены…
Гоц опять осмотрелся кругом: взгляд остановился на Дронове. Широкое лицо расплылось улыбкой.
О чем же я думаю! Вы же офицер! В эту ночь решаются судьбы России, и каждый, кто к этому решению приложит руку…
Он быстро написал несколько слов, подписал и передал Дронову.
— Вот секретный приказ юнкерам Павловского училища. Вы передадите его и примете командование… с соответствующим этому назначению званием… Завтра это оформлено будет приказом. Я говорю именем министра-председателя.
Кровь бросилась в лицо Дронову. Он принял записку.
— Вам поручается с Павловским батальоном занять Смольный при содействии товарища Грекова с его отрядом… имеющим специальное назначение…
— Я буду ждать на Суворовском, угол Таврической, — сказал Греков. Сверим часы: полтора часа вам довольно — ведите батальон беглым шагом… Мы тем временем займем телефонную станцию, к сроку я встречу.
Комитетские заторопили:
— Возьмите машину, здесь, у подъезда. Окликните Ефименко. С ним и поедете — и он и шофер будут в вашем распоряжении. И действуйте твердой рукой. Конечно, большевики не могут удержать власть, они все равно через день-два рухнут. Но возьмите себе честь — своей рукой их сразить. В Смольный!
Ефименко отозвался, высунувшись из кабины. Дронов сел. Первый раз в жизни ощутил он под собой упругое и мягкое сиденье автомобиля.
— Куда?
— На Петроградскую. В Павловское.
Машина пошла. С непривычки укачивало. Кожаная подушка, пружинясь, ласково приняла упор дроновской спины. Дронов прикрыл глаза. Неужели в самом деле произведут? И не в прапоры, а прямо… в капитаны… полковники?.. Ежели командир батальона — сказал: "по назначению" — значит, по крайней мере, подполковник…
Никак невозможно!
А в прошлые революции было же?
Во Французскую революцию из солдат прямо в фельдмаршалы шагали… А фельдмаршал — это тебе не подполковник… тем более по армейской пехоте. О предстоящем бое не думалось. И раньше, за два года окопных, никогда перед боем не думал Дронов. А сейчас и боя-то ждать особого не приходится… Греков этот здание знает, стало быть, с такой стороны подведет, откуда не ждут… Да и чего им ждать? Город за ними… юнкера — на честном слове с той ночи, в Зимнем.
Только вот нехорошо: оружия нет при себе… Надо было взять у кого-нибудь там, в комитете. Для такого случая дали бы. А то не солидно…
Ефименко, тоже в солдатской шинели, дремал на сиденье рядом, глубоко засунув руки в рукава. Дронов тронул его локтем:
— Оружие у вас, к слову спросить, есть?
Ефименко приоткрыл глаза и ответил вполне равнодушно:
— Откуда? Я же не строевой, так сказать. Вам на что?
Дронов приосанился:
— Еду принимать командование над Павловским училищем: поведу юнкеров на Смольный. Распатроним нынче ночью большевиков. Так вот: командиру без оружия являться неудобно, а я, заторопившись, не взял.
— А приказ юнкерам есть?
— Есть!
Дронов хлопнул себя по карману.
— Ну, тогда какая забота? Там любое дадут.
Ефименко снова сжал веки.
Автомобиль тряхнуло. Шофер круто повернул руль. Дронов окликнул, встревожась:
— Что там? Застава, что ли?
Голос шофера, спокойный и даже ленивый, отозвался:
— Никак нет. А только я вспомнил. Троицкий-то мост разведен… Придется объездом, через Выборгскую…
— Смотри, у меня время считанное…
— Ходом пойдем, наверстаем.
Машина шла действительно ходко. И ходко шла дроновская мысль. Она забегала вперед, в завтрашний, в послезавтрашний день: как будет, когда большевиков собьют и у власти опять станет Временное… Неужто ж не во сне, на самом деле так: в несколько дней из нижнего чина в штаб-офицеры?
О будущем думать не надо, о будущем думать — Бога испытывать: сглазить легко, если загадывать. Дронов поэтому старался не думать: он отгонял лезший в глаза, нагло, сквозь крепко запаянные веки, собственный, свой, дроновский, облик в новом, полковничьем виде… И нарочно повторял про себя, чтобы отогнать и не сглазить:
"Не может этого быть… Вот кончу школу… уеду в провинцию… куда-нибудь, где потеплее… Женюсь…"
И вдруг вспомнил, как в «Астории» офицеры — о Керенском…
Как тогда с производством?.. Ведь не признают, наверное, в «Астории»… Высмеют только: "…Извольте видеть — в полковники!" Их надо было держаться. Недаром же они выжидают. Опять просчитался, кажется, с этой… политикой. Сбили комитетские. Дурака свалял: надо было раньше в «Асторию».
Он схватился за ремень, болтавшийся сбоку в автомобиле — звонок, что ли? — и крикнул не своим голосом:
— Стой! Назад!
Но шофер, не отзываясь, перебросил рычаг, машина взвыла — или так показалось Дронову — и наддала на предельную скорость.
Застарался… за спасение родины и революции!
— Стой, я говорю!
Ефименко проснулся и тоже схватился за ремень, потому что машину качало на ухабах, как лодку в бурю. Руль повернулся беспощадно и круто, мелькнули в фонарном полусвете каменные ворота, огромные, и тотчас… деревья… поле… зенитная пушка. Крутым виражом — к каменному крытому подъезду, пулеметы на ступенях, солдаты, матросы… И они… они… люди в кепках, с винтовками.
Шофер затормозил. Машину обступила толпа. Ефименко оборотился к Дронову помертвевшими сразу глазами. Но Дронов понял и сам, хотя и не бывал здесь, в Смольном, ни разу.
Дронов не слышал, что шептал ему хриплой скороговоркой Ефименко об адресах и приказе. Он смотрел в стекло. В стекле — лицо матроса. Матрос тискал ручку дверцы — вниз-вниз, нажимая на застывшее дроновское сердце удар в удар. Дверца не поддавалась. Должно быть, забухла. Наконец открылась.
— Юнкерам передался, шкура?.. А еще из солдатского звания! К стенке бы тебя, без дальнего… Ну да твое счастье… На допрос в Военно-революционный.
Дронов глубже вдавил тело в мягкую спинку сиденья, но пружины давили: вон!
" Военно-революционный! Селиващев!"
Ноги не шли.
— Топай… политик!