Он шел все дальше и дальше. Открылась Исаакиевская площадь. Слева, на высоком постаменте, дыбясь вровень крыш крылатой каской и копытами в медный галоп поднятого коня, высился монумент Первому Николаю. За сквером, туманистым и слякотным, темнела гигантским ящиком безглазая громада пустого германского посольства. Справа уходил тусклыми золотыми главами к низко налегшим на город тучам лесами, как костылями, подпертый Исаакий.
Дронов остановился у подъезда «Астории». За стеклами вестибюля гостиницы, сквозь желтые тяжелые штофные занавески скупо и ехидно сквозил приглушенный свет. Заночевать? Куда еще — ночью? Школа рассыпалась, кто куда… В Гатчину? Поезда ж, наверное, не ходят: не такая ночь.
Он поискал звонка, не нашел и ударил в дверь. Раз, другой, крепче. За стеклянным створом замаячила голова, присматриваясь. Голова была в офицерской конногвардейской фуражке. Дронов, не размышляя, поднял руку и отдал честь. Голова приникла к стеклу. Дронов наклонил лицо: в упор глянули четыре напряженных глаза.
Потом заскрипел ключ. Дверь приоткрылась. Дронов оглянулся по сторонам и протиснулся внутрь.
Две лампочки тускло освещали простор помещения. Пальмы. Диваны. Ковры. Столики. И — офицеры. В первый момент Дронову показалось их до ужаса много: у окон, столов, по лестнице, отлогим покатом ступеней уходившей вверх. У конногвардейца, ротмистра, стоявшего перед Дроновым, был револьвер в руке. Ротмистр спросил отрывисто:
— Кто такой? Откуда?
Дронов ответил, вытянувшись во фронт:
— Гатчинской школы прапорщиков. Из Зимнего. Шинель без ремня, ни подсумков, ни винтовки… Стало быть, можно не спрашивать.
Офицеры окружили Дронова.
— Сколько вас там было?.. Эх… шляпы! От голытьбы не отбились!..
Дронов хотел объяснить, как их взяли и почему нельзя было вести оборону, но вместо этого только засопел носом, нудно и тяжело, словно собирался заплакать, и ответил покорно:
— До тысячи человек, надо считать… Что ж это теперь будет, ваше высокородие?..
Конногвардеец ответил на вопрос вопросом:
— Как вы выбрались?
— Отпустили на честное слово.
Дронов оглянулся испуганно, сообразив, что господа офицеры могут поставить в вину нарушение присяги… Но все кругом рассмеялись.
— Всех? Да быть не может!.. Вы слышали, ваше превосходительство?..
Офицерский ряд раздвинулся, и Дронов увидел генерала. Генерал был бледен, ярко рыжела широкая, под царя, борода. Он кивнул Дронову:
— Юнкеров отпустили? Всех?.. Ежели так… можно еще, пожалуй, сыграть партию. Керенский с войсками должен бы уже подойти. И если этих санкюлотов… подогреть с тылу…
Он внимательно осмотрел стоявшего навытяжку Дронова и пошевелил раздумчиво губами:
— Школы прапорщиков? Гатчинский? Это хорошо: генерал Краснов идет именно на Гатчину. Вы останетесь пока здесь, при мне, для связи… прапорщик.
Пра-пра-порщик?
Дронов дрогнул плечами и снова застыл.
Каморку отвели Дронову неважную (собственно, прихожую в парадном генеральском номере), потому что набита была гостиница до отказа: отведена была она для приезжающих с фронта, но в нее перебралось немало и здешних: в казенных квартирах, в соседстве с солдатской казармой, стало небезопасно. Но на помещение не жаловался Дронов. Хотя приказа, собственно, не было, не утерпел он — навел на солдатский свой погон полоску и звездочку, считая, что генерал в ту ночь его произвел в первый, столь желанный и ставший было недосягаемым офицерский чин. И от сознания, что живет он среди господ офицеров и никого, кроме господ офицеров, кругом нет, замирало от радости, несмотря на тревожность неведения — что завтра будет? — дроновское сердце.
Выходить из «Астории» было запрещено. И что в городе делается, Дронов не знал; конногвардеец, тот самый, подробно его допросил в первую ночь и, оставшись, по всей видимости, довольным ответами, оставил его и больше с ним ни о каких делах не разговаривал.
Но 29-го к вечеру генерал, что был здесь, очевидно, за старшего, вызвал Дронова.
— Вот что… прапорщик. Идите сейчас же на Фонтанку, 10, здание Училища правоведения. Там теперь Совет крестьянских депутатов… В его помещении — штаб Комитета спасения родины и революции. Изволили слышать объединение всех партий против большевиков? Так вот. Председатель комитета — Авксентьев, но заворачивает всем некий Абрам Гоц… кругленький такой есть еврейчик… Разыщите этого Гоца и передайте ему от имени красновского штаба, поняли?
— Красновского?
— Именно так… Впрочем, если вам больше нравится, скажите корниловского: генерал Краснов в претензии не будет. Передайте следующее: генерал Краснов с донской конницей занимает Гатчину, Царское и Красное; завтра он перейдет в наступление на Питер, потому что ждать больше нельзя: каждый день для большевиков выигрыш, они организуют оборону. Но пехоты у Краснова нет — пехотные подкрепления с фронта не подошли до сих пор, а с одной конницей, вы сами понимаете, действовать в городе, в уличном бою…
— Спешить можно, — несмело сказал Дронов и прижал руки ко швам.
— Спешить? — вспылил генерал. — У Краснова всего-то сабель шестьсот… С четырьмя сотнями, ежели в пешем строю, прикажете действовать? Вы уж… не умничайте: исполняйте, как сказано. Краснов, стало быть, атакует завтра. Необходимо — поняли? — не-об-хо-ди-мо облегчить ему фронтальное наступление ударом в большевистский тыл. Комитет спасения подготовкой восстания занят, я знаю, но они слишком копаются. На крайний случай есть юнкерские училища и это уже известная сила. Передайте, стало быть: завтра они должны поднять восстание в Питере. И пожалуйста, чтоб они там — без отговорок; говорите с ними… по-корниловски. Можете идти.
Дронов повернулся налево кругом, но генерал снова окликнул:
— Да… Вы там не вздумайте сказать, что вы из «Астории». Вы из Гатчины… А то еще… подведут под большевиков: до сих пор Господь миловал.
Дронов поморгал глазами недоуменно:
— А мы разве не поддержим? Нас же тут… человек до шестисот, наверное, будет…
— Эх, вы! — как бы помягче сказать… — политик… Идите!
На Фонтанке у здания 10 стояли цугом машины. В подъезде спросили пропуск, но по заявлению: "В штаб из Гатчины!" — тотчас пропустили наверх. Через зал — в библиотеку. За столом под лампой, прикрытой зеленым и темным большим абажуром, сидело с десяток военных и штатских; штатских было больше, и на председательском месте сидел тоже вольный — кудрявенький и по всем статьям округлый. Дронову это показалось сомнительным: дело боевое, а тут сплошь стрюцкие: разве против большевиков такой штаб нужен?.. Вот ежели бы в самом деле Корнилов!..
Кругленький, оказалось, и есть Гоц.
Дронов доложил, как было приказано. По-корниловски, с большой строгостью. Председатель нахмурился:
— Я сам был в Гатчине, говорил с генералом Красновым; относительно тылового условлено… Но почему обязательно завтра? Завтра мы не сможем еще… Мы только что вот производили подсчет наличных сил и… признали их недостаточными. В сущности, твердо за нами можно считать только юнкерские училища да еще броневики, что в Михайловском манеже… Но этого мало не только для того, чтобы зайти в тыл Пулковским высотам, которые заняли для обороны большевики, но даже для того, чтобы занять стратегические пункты в городе и захватить Совет Народных Комиссаров… План у нас выработан, но вот силы… Необходима дальнейшая подготовка.
В этот самый момент по залу, что рядом, прогремели шпоры… Кто-то бежал. У стола все вздрогнули и встали.
Офицер с порога сказал, слегка задыхаясь:
— Капитан Виндишгрец. Броневого дивизиона. Большевики захватили манеж. Я угнал три машины, но все остальные примкнули. Предоставляю себя… в распоряжение… И советую разойтись. Я слышал еще днем: в Петропавловской взяли кого-то из ваших, переодетого. И… с бумагами. Надо ждать арестов.
Гоц поднял воротник пиджака:
— Если так, рассуждать больше не о чем. Придется — сегодня… потому что завтра будет уже нельзя.