Валька не выдерживает, открывает глаза. Яркие огни - огненно-красный и ядовито-зеленый - поднялись над морем, надвигаются все ближе и ближе. Уже врывается в уши рокот машины, уже явственно шилит белесый бурун под носом корабля... Ну же - работай, работай!!!
Суденышко проходит совсем рядом - маленький тупоносый портовый буксирчик. Волна от него накатывается на них, конь фыркает и задирает голову. Качаясь на волне, Валька распластанной лягушкой бессильно висит рядом. Потом, минуту спустя, начинает загребать правой, какой-то ватной, рукой, снова выводя коня на "заданный курс". Сердце еще дико колотится, и он начинает повторять очень занимавшую его когда-то формулу аутотренинга: "Я спокоен, мое сердце работает ровно, я абсолютко спокоен..."
Они медленно двигаются дальше. Все ближе мигающий огонь на конце мола. Брызги, падающие на Валькины ресницы, превращают огонь в расплывчатую хвостатую волна открытого моря - холодная, злая, и конь, захлебываясь, всхрапывает все чаще и чаще. Валька начинает замерзать...
Из-за темного края волнолома медленно выдвигается светлая полоса далекого горизонта. Впереди, чуть правее ее, - выход. За ним - последняя прямая, прямо к пологому берегу пляжа. Вламываясь в лабиринты каменных глыб, впереди ревет открытое море...
Они уже начали поворот вправо, между мигалкой и краем волнолома, когда Валька внезапно чувствует острую боль в правой ноге. Судорога иглой прошила икру и воткнулась в бедро.
Такое бывало с ним и раньше. И каждый раз Вальку мучила не только сама боль, но и ощущение бессилия, какой-то младенческой беспомощности и беззащитности перед нею. Ни удара, ни раны, абсолютно послушное тело, и вдруг словно нож входит в мышцу, и ты уже полукалека, неуклюже тянущий за собой деревяшку-ногу. Но тогда рядом всегда были люди и Валька твердо знал: что бы ни случилось, его поддержат, помогут...
Спасут, наконец!
Но здесь... Нарастающая боль и это черное бездушное пространство вокруг, объединившись, вселяют в дущу страх, от которого уже не уйти отчаянным рывком. Похоже, что-то подобное испытывает и конь, потому что в почти беспрерывный храп его вплетается стон - самый настоящий жалобный стон... Что? Что еще и с ним, с конем, с конем, - обессилел, тонет?! Вот теперь всё...
Нет, конь еще идет, идет... Отпустить его? Ему же полегче станет!... И потом - ну, есть же у него, у коня, итстинкт, ведь совсем уже немного осталось! А самому - рвануть, как-нибудь добарахтаться, докарабкаться, хоть кончиками пальцев ухватиться за такой нажедный, твердый, неколебимый бетон. Пусть ударит волной о камень, резанет по коже острым ребром, но пусть поддержит, не даст погрузиться в полный и окончательный мрак.
Нельзя же так бездарно, глупо...
Валька бессмысленно крутит головой, и вдруг справа загораются две светлые точки - там, на черных глыбах.
Сквозь плеск и шум доносится голос:
- Валюха! Идешь? Не боись, тут мы! Уже немножко осталось!
Господи, да как же это?.. Вальке хочется не то зареветь, не то засмеяться: ребята! Как же он мог забыть, что они есть на свете? Значит... Значит, пока он тут, как пишут в газетах, "противостоял стихиям", они, рискуя свернуть шею, уже карабкались по этому головоломному нагромождению каменных пирамид волнолома - ночтью, неся перед собою аварийные фонарики! Вот же они стоят, всего в сотне метров, и если понадобиться, то... А зачем? И конь - "на плаву", и сам он, Валька, не параличный же! И они ж ему верят! Верят! Этак спокойно, без паники:
"Давай, немножко осталось!" У них же и сомнения нет в том, что он "дает" как положено - как моряк, подводник, как мужчина, наконец! Значит, всё - норма? Ах же вы, ребята, ребята!...
Валька задирает голову и, как ему кажется, лихо кричит:
- Полный по!..
Бьет в лицо волна, Валька, поперхнувшись, замолкает, кашляет, но все же кончает:
- ...порядок! Курс - в базу!
Ногу по-прежнему скручивает болью. Но это уже не та боль, что была пару минут тому назад. Она стала всего лишь трудным обстоятельством, но - не более. А уж с ним-то, с "обстоятельством", он должен - и сможет! справиться сам. И ни черта с ним не может случиться, если рядом - ну почти рядом! - люди, ребята, парни, готовые немедленно броситься на помощь! Кстати, и конь - Гнедко, Буланый, Холстомер, может быть! - замолчал, напрягся в последнем усилии, умница, сам движется куда надо!
Последняя прямая. Волна сейчас накатывается сбоку, даже почти что сзади. Море, как бы там ни было, но покоренное-таки их тяжким трудом, само помогает теперь коню и Вальке добраться до цели. И он почему-то вспоминает вчерашнее утро, их всплытие в конце похода...
Лодка "вылезла" в середине неистово кипящего гигантского котла, в рев и свист колючего ветра, в косо летящий ливень сорванной им с волн пены и брызг. Носовая надстройка лодки то и дело зарывалась в толщу надвигающегося водяного холма. Белым взрывом вставала волна у ограждения рубки, вода половодьем выпирала на мостик, шипящими потоками низвергаясь в стальные лабиринты ограждения. Еще через секунду затихал гулкий рокот двигателей вода накрывала газоотводы...
Выход наверх экипажу был запрещен, был даже задраен верхний рубочный люк, но Вальке, срочно вызванному на мостик, удалось глянуть на разгневанный океан. Зрелище это восхищало, ужасало, но вместе с тем оно же дарило и какуб-то высокую гордость личной сопричастности к сражению, которое вела одухотворенная сталь корабля с бессмысленной яростью стихий.
Вот, кажется, все: волна накрыла надстройку, от островка рубки и до самого горизонта - лишь мятущаяся, серая с белым, вода. Даже сверху, с козырька рубки, рушатся водопады, заставляя вахтенного офицера, сигнальщика и его, Вальку, вжиматься в ребристый закуток у репитера гирокомпаса. Но проходит секунда, вторая, и расступается море, величественно, могучим китом, всплывает из-под него носовая надстройка, и десятки белоснежных струй из шпигатов - словно спокойный и облегченный выдох... Снова гулко грохочут двигатели, и тут же со щелчком оживает динамик: "Мостик! Товсь: даем кофе!" Затянутый в резину сигнальщик Витя Агапов, выбрав момент, быстро открывает люк - навстречу поднятому вверх термосу. Живет корабль, а море... что море: мы ведь все равно придем куда надо!