Привет, не было! А украденный "тэтэшник"? Это для
чего? Просто так? А я вообще для чего? Тоже просто так? Эти ребята из спецслужб не платят по пятьдесят тысяч баксов за просто так. А тут отдали и не охнули.
Профессор опять же. Что это значит? Это значит, что здесь какая-то крупная игра. Очень крупная. Государственного значения. Потому что люди типа Профессора не из тех, кто занимается мелочью и текучкой. Более того, он счел необходимым лично встретиться со мной, сверить свои впечатления от моей личности с той ролью, которую я в операции должен сыграть.
Нет, все здесь не так просто. Большие беды возникают часто от того, что исполнители усложняют простое. Но не меньшие, наверное, и от того, что они упрощают сложное. Вот тут и крутись, как знаешь!
Было и еще кое-что, что в мою простую схему просто не влезало. Документы, которые получил Комаров. Как с ними быть? Проигнорировать? Сделать вид, что ничего не было?
И еще одно. Взрыв "Регаты". Восемьсот погибших. Тоже ничего не было? Я не о том сейчас, кто виноват. Хотя есть кто-то, вполне конкретный, кто виноват.
Я специально зашел в городскую библиотеку и перечитал все, что об этой "Регате" писали в газетах. Версий было множество. От взрыва в трюме до самопроизвольного открытия какой-то трюмной задвижки. И о том, что крушение парома было связано с криминальной борьбой за обладание портом Таллина, тоже писали. Все версии выглядели правдоподобно, так как ни
одна из них не была подтверждена бесспорными фактами. Конечно, и задвижка могла открыться. Но с чего бы ей открываться после двадцати лет безаварийной эксплуатации парома? Ни одна из газет не посмела высказать
предположение о причастности к взрыву российских спецслужб, хотя многие отмечали, что эта трагедия оказала благоприятное для России влияние на проблему перераспределения балтийского грузопотока и открыла большие перспективы для развития порта города К. Поэтому я и не задавался сейчас
вопросом, кто виноват или что виновато. Я говорю о самом факте. Был взрыв? Был. Вписывается он в мою схему? Нет. Значит, схему можно повесить в сортире на гвоздь. Это и есть ее настоящая цена.
Из этих рассуждений видно, что я человек самокритичный. Но это не значит, что я человек доверчивый и миролюбивый. Нет, я не миролюбивый. У меня небольшая семья -- Настена да Ольга, но я их опора. Без меня они пропадут. В Чечне мы воевали, выполняя воинский долг. Сейчас я воюю, защищая себя и свою семью. Ну, и немного -- честь России. Так, как я ее понимаю. Я бы даже сказал, что это не понимание, а ощущение. Я не знаю, что такое нынешняя Россия. И никто, по-моему, не знает. Соответственно я не знаю, в чем заключается ее честь или бесчестье. Христианские заповеди для меня тоже
пока еще (хочется верить, что пока) -- грамота за семью печатями. Я, например, уже понял, что Бог есть, но какие у меня с ним отношения должны быть и будут -- нет, этого еще и близко не понял. Ну, не брать же в серьезный расчет свечи, которые я ставлю за ребят перед заданием и после него. Это, если быть откровенным, скорее суеверие, но не вера.
О том, что меня хотят использовать в какой-то своей, сложной и важной игре, я понял еще во время того разговора с Профессором и Егоровым в подмосковном военном санатории, когда они согласились выплатить мне пятьдесят штук баксов и, как я понял, готовы были заплатить вдвое больше. Почему я согласился, хотя и видел, что играю втемную? Бабки? Бабки мне, конечно, были нужны, но не настолько. А согласился я потому, что мне стало вдруг интересно, вся моя столярка вдруг представилась каким-то скучным и нудным делом. Егоров был прав: я, как и он, был отравлен уже всем этим не хуже какого-нибудь наркомана, и без риска, без постоянного внутреннего
напряжения уже и жизнь становилась не в жизнь.
И был еще важный момент: в этом старом грифе или орлане, не знаю уж, как эти птицы называются, сидело такое мощное понимание России -- не в ее географическом, а в высшем, духовном смысле, что даже и мысли не мелькнуло о
том, что меня могут использовать не на пользу России, а ей во вред.
Это меня и заставило сказать "да". А когда уже сказал "да", поздно говорить "нет". Ступил на дорогу -- пройди ее до конца. Куда бы она ни вела. Что ж, вот я и получил то, что хотел. Выше крыши. Хлебай -- не хочу. Правда, сейчас тебя уже никто и не спрашивает, хочешь ты или не хочешь.
Раздумывая над всем этим каким-то краешком мозга, который, как я заметил, всегда бывает свободен для раздумий, я нес какую-то ахинею, пытаясь втравить в болтовню и Егорова. Но тот хмуро молчал, курил, пил виски без всякой закуски и наконец скомандовал мне:
-- Заткнись! -- После чего достал трубку мобильного телефона, набрал какой-то номер и приказал: -- Первый транспортный рейс в Москву. Передайте Первому, что я вылетаю.
Он отключил телефон.
-- Тебя, конечно, мое мнение не интересует, -- заметил я. -- Но я бы сделал по-другому.
-- Как? -- хмуро спросил Егоров.
-- Я сначала довел бы операцию до конца, пользуясь теми полномочиями, которые у тебя есть, а потом уж докладывал бы.
-- Спасибо за бесплатный совет.
-- Не за что. Тем более что ты им не воспользовался.
Он допил виски, поднялся и пошел к выходу.
-- Приказания? Особые пожелания? -- спросил я.
-- Занимайся своим делом. Вот и все пожелания. И если сможешь, не лезь куда тебя не просят. Если будут особые пожелания, завтра к вечеру я тебе их передам.
-- Ты все-таки рассчитываешь вернуться сюда?
-- Да, рассчитываю. Ты просто не представляешь себе всего дела. Поэтому и даешь дурацкие советы.
-- Больше не буду, -- пообещал я.
V
Когда Егоров ушел, я запер дверь на все замки и задвижки, нашел среди кассет Би Би Кинга, отмотал две трети и включил плеер. На эту кассету я записал разговор, который вели Профессор и Егоров после моего ухода в кабинете военного госпиталя. Я запрятал запись среди других кассет вполне
намеренно. И, как выяснилось, не напрасно. Если бы ее обнаружил шнурок Кэпа -- это бы еще ничего, Кэп просто не понял бы, о чем речь, а вот если бы запись нашли при негласном обыске люди Егорова, -- объяснить появление у меня этой записи было бы трудновато.