Он пошел зарабатывать для меня деньги. Я знала, что он встанет в сгущающихся серых сумерках, и будет петь янтарные песни, а также серебряные, алые и голубые. Не потому, что я его купила, не потому, что он раб. Потому что он добрый. Потому что он такой сильный, что может противостоять моей отвратительной слабости.
Меня знобило, я завернулась в коврики с кровати и села перед радиатором.
Я думала о своей матери и о себе. Как одна машина впрыснула в нее сперму, а другая извлекла меня по ускоренному методу. Как она меня выносила и кормила грудью, потому что это полезно: машина выдаивала ее молоко и машина же перекачивала его мне в рот. Столько было машин, что я сама, наверное, тоже робот.
Я думала о Сильвере. О его лице, таком неподвижном, таком бесстрастном. Думала о том, какой хороший у него взгляд, когда я смеюсь, в постели со мной, когда он поет. Или когда солнце сверкает на балках, золотя их, а дикие гуси летят, как ракеты, по небу.
Стало темно, я зажгла несколько свечей и задернула голубые занавески. Я вспомнила, как он ушел утром, и я боялась, что он не вернется. Почему-то сейчас я этого совсем не боялась. Вообще ничего не боялась. Только того, что так холодно и я так плохо себя чувствую.
Я легла в постель и заснула. Мне снилось, что я пою перед огромной толпой, в несколько сотен человек, пою плохо, но им нравится. А Сильвер говорит мне во сне: "Теперь я тебе больше не нужен". Он весь состоял из каких-то кусочков, проводков, колесиков, часовых механизмов.
Несколько раз я просыпалась, но без страха, я чувствовала даже какое-то спокойствие. Меня слегка лихорадило, небольшое недомогание, признак моей физической слабости. Поэтому все выглядело так мерзко. Теперь стало немного лучше.
А потом я проснулась поздно ночью. Я не знала, сколько времени. Пришлось одеться, спуститься к телефону в фойе и позвонить. Было три часа утра, и он не вернулся.
5
Чего я только не передумала за это время. Но мне и в голову не приходило, что он, - хотя он был абсолютно автономен - мог от меня совсем уйти. Я думала о нападениях грабителей, ведь несмотря на то, что он поразительно силен, он вряд ли справился бы с шайкой из десяти-одиннадцати головорезов. Даже если его программа позволяет защищать не только меня, но и себя. Но его могли ударить сзади по голове дубиной или каким-нибудь железным прутом, вон их сколько на улицах валяется. Да нет, вряд ли такое могло случиться. Как бы то ни было, для меня он был смертным.
И все же я оставалась спокойной. Сказывалась материнская школа психологического анализа. Я начала уже анализировать его поступки, как будто речь шла о знакомом человеке. Нет, напасть на него с целью ограбления не могли. Ты его обидела. У него есть эмоции, по крайней мере, он знаком с ними. Ответный его ход состоит в том, чтобы встревожить тебя и тоже в каком-то смысле обидеть. Так может поступить только человек. Но, может быть, он даже не знает, что на такое способен только человек или что он поступает именно так. Значит, он не умеет пользоваться этим приемом.
Я была удивлена и опьянена своим открытием. У меня немного повысилась температура, но я этого почти не чувствовала, хотя, несомненно, именно жар сделал меня такой окрыленной, уверенной и спокойной перед лицом, неизвестности.
Я надела ботинки, малиновую куртку и сверху еще меховую куртку. Посмотрела на себя в зеркало.
- Куда ты идешь, Джейн?
- За Сильвером.
- Ты же не знаешь, где он.
- Знаю. Он поет на базарчике под светильниками на рыбьем жире.
- О, Джейн. Это замечательно. Базар работает всю ночь.
- Это первый.
- Возможно.
- Пока не ушла, Джейн.
- Что, Джейн?
- Накрась меня.
И я стояла перед зеркалом, а она меня накрашивала. Она была бледная, как снег, с нездоровым румянцем на щеках. Она наложила на веки серебряные тени, накрасила тушью ресницы, и они стали густыми и черными, как полночные кусты, а рот благодаря помаде - засветился ярким янтарным пятном.
Я выбежала на улицу, помчалась по улице Терпимости. На углу бульвара я увидела Астероид и рассмеялась. А потом вдруг начала петь и впервые услышала свой голос - он казался исходящим откуда-то извне. Он звенел, как колокол, в морозном воздухе. Он был тонкий и чистый. Он был...
- Как она счастлива, - сказал кто-то, проходя мимо.
- У нее приятный голос, хоть она и надралась в стельку.
Спасибо тебе, неизвестный доброжелательный критик.
Передо мной возник базар, залитый ярко-золотым светом.
Сильвер в золотом сиянии. Люцифер. Я буду тебя так звать. Ангел. Падший ангел. Тот, что принес огонь. Но теперь уже слишком поздно. Я никогда не буду звать тебя иначе, чем... Сильвер.
Он пел, и я его услышала, и я его нашла. Толпа возле него была плотная, но я все же, наконец, увидела его лицо над чьими-то спинами. Оно было таким, каким я увидела его в Садах Вавилона. О любовь моя, любовь моя. Лицо склонилось над гитарой, как будто он занимался с ней любовью. Казалось, он посылает пучок лучей. Он вытягивает из толпы всю энергию, концентрирует ее в себе, а потом отправляет ее обратно сияющим лучом. Он не человек и не машина. Он был подобен Богу. Как смела я, пытаться изменить его? Теперь это ничего не значит. Надо быть с ним, любить его.
Песня кончилась. Толпа взревела. Он поднял голову и увидел меня сквозь толпу, так же как увидел тогда в Садах, спел "Гринсливз". Теперь его лицо оставалось неподвижным, как будто он чего-то ждал от меня. Что мне делать сейчас? Я знала. Я двинулась сквозь толпу. Подошла к нему и осторожно пригладила ему волосы.
- Привет, - сказала я, встав рядом с ним и повернувшись лицом к толпе.
На земле лежала куча монет и банкнот. Кто-то выкрикнул название песни. Сильвер посмотрел на меня и заколебался.
- Ты мне говорил, что я могу петь, - сказала я. - Я тебе доверяю.
Он взял аккорд и начал петь. Я вступила с третьего слова и сразу попала в тональность. Вскоре послышался легкий одобрительный гул толпы. Понравилось. Сильвер не остановился и даже не взглянул на меня. Толпа начала в такт прихлопывать нам.
Я слышала, как сливаются наши голоса. Они были окрашены, как наши волосы. У него огненный, каштановый, более темный, более густой. Мой прозрачный и бледный, белая цепочка нот. Голос Джайн. Прекрасный голос.