Его подружка. Я зарделась, почувствовав, что все глаза прикованы ко мне. Потом бродяга, одаривший нас пуговицей, но оставшийся в толпе, сказал:
- А теперь мой заказ. Я хочу послушать, как поет она.
Это было так неожиданно, что я не поверила своим ушам и даже не испугалась. Но пуговичник настаивал:
- Давай! Разве у нее нет голоса? Пусть поет!
Почуяв что-то новенькое, несколько человек хором заявили, что тоже хотят меня послушать.
Сильвер посмотрел на меня, а потом поднял руку, и они перестали шуметь.
- У нее сегодня болит горло, - сказал Сильвер, и моя кровь снова потекла по венам и артериям.
- Может быть, завтра.
- А вы и завтра здесь будете? - переспросил пуговичник.
- Если нас отсюда не попросят.
- Завтра приду, - мрачно пообещал тот.
Он повернулся и плечом вперед начал пробиваться сквозь толпу, а Сильвер сказал ему вслед нежным голосом:
- Послушать леди встанет дороже, чем меня. Пуговичник уставился на него.
- Это еще почему?
- Потому, - резонно заметил Сильвер, - что, по-моему, она более этого достойна, а цены назначаю я.
Пуговичник выругался, а толпа приветствовала рыцаря Сильвера. А я обливалась ледяным потом, глядя на кучку денег перед коробкой.
Сильвер исполнил еще два заказа, а потом, несмотря на протестующий вой, объявил, что на сегодня представление окончено. На вопрос, почему, он ответил, что замерз.
Когда толпа рассосалась, Сильвер разложил деньги во внутренние карманы своего плаща и в мою сумочку.
Теперь при ходьбе мы издавали приглушенное звяканье, будто вдали двигался легион, и я угрюмо сказала:
- Нас ограбят.
- Мы же совсем немного заработали.
- Это бедный район.
- Я знаю.
- Мой полицкод скоро перестанет работать. А ты не сможешь ничего сделать, если на нас нападут. Он поднял брови.
- Почему же?
- Ты на это не запрограммирован. Ты же не Голдер. - Почему у меня такой отвратительный голос?
- Я могу тебя удивить, - проговорил он.
- Ты все время меня удивляешь.
- Ну и что же?
- Ничего. Для тебя все так просто. Как ты должен нас презирать. Мы порошок в твоих металлических руках. - Я опять хлюпала носом и не знала, что говорю и зачем. - Тот человек вернется. Вернется и запугает меня.
- Ты ему нравишься. Но если ты не хочешь петь, просто не будем обращать на него внимания.
- Ты это можешь. А я нет.
- Почему?
- Ты знаешь почему. Я тебе доверяла, а ты позволил им думать, что я буду петь. После того, как я сказала...
- Я им позволил думать, что ты можешь петь. Но ты ведь не обязана. Прекрасная уловка. Таинственная немая блондинка, немая, конечно, в смысле вокала. Твоя популярность взлетит. Если ты, скажем, через месяц просто споешь одну строчку, хотя бы "С днем рождения", они будут от тебя без ума.
- Не глупи.
- Я идиосинкразически глуп.
- Перестань, - сказала я.
Он застыл, закатил свои янтарные глаза и остался прикованным к месту, выключив механизм.
- Черт тебя дери, - крикнула я. - С тобой невозможно. Для тебя это все игра. Ты смеешься надо мной в своем металлическом черепе, да? - Мой голос был отвратительным, а слова - еще ужаснее. - Ты робот. Машина. - Я хотела остановиться. Моя недавняя радость, оттого что я внезапно разглядела в нем человеческую уязвимость, казалось, только разожгла желание обидеть его. Я бывала обижена. Меня обижали, и я никогда не понимала, зачем. Но теперь я сама обижу, если смогу...
- Включается схема, - сказала я, - и зажигается маленький огонек. Страх, конечно, тоже был. В конце концов, ведь это могло быть и правдой, разве нет? - Огонек говорит: "Будь добрым к Джейн. К глупой Джейн. Притворись, что она умеет петь. Притворись, что с ней хорошо в постели. Притворяйся, а то она пошлет тебя обратно к Египтии, которая точно знает, кто ты такой. К Египтии, которая запрет тебя на ночь в кладовку, потому что предпочитает живых мужчин. А Джейн ни к чему ни приспособлена. Джейн так просто надуть. Джейн сдвинулась на роботах. Черт возьми, какая удача. Джейн позволит уверить себя, что ты тоже человек. Джейн некрасивая, всегда можно похихикать."
Я дрожала так, что монеты у меня в сумочке звенели, будто кассовый аппарат при землетрясении. Он смотрел на меня, но я на него и не гляну.
- Выступление, - сказал он, - я прекратил потому, что почувствовал, что ты замерзла до смерти. Мы сейчас вернемся домой, и следующий выход я сделаю один. Наверное, на базарчике будет неплохо.
- Да. Там тебя любят. И ты можешь пойти домой с одной из женщин. Или с мужчиной. Чтобы сделать их счастливыми.
- Я предпочитаю делать счастливой тебя. - Тон его безупречен.
- У тебя ничего не вышло.
- Я сожалею.
- Ты не сожалеешь. Для этого тебе недостает эмоций.
Хватит, сказала я себе. Довольно. Он тебя дурачил все это время, играл с тобой, паясничал, так же, как играл с толпой.
Разве не ловко - талдычить и талдычить, что он не человек, пока это не станет костью в горле.
Меня бросало то в жар, то в холод, а ноги налились свинцом, и я села прямо на промозглую мостовую. Но он тут же поднял меня на ноги и, крепко сжав мою руку, потащил через пассаж на улицу. Умен ты, робот. Правильно угадал, то есть рассчитал, что на улице я притихну.
Солнце было уже низко, оно тускло горело над Кэсейз-Китченз. Подошел автобус, и он запихнул меня в него. Там было жарко, как в топке. Мы повисли на поручнях, между нами протискивались люди. Я видела его бледное, почти не металлическое лицо, он смотрел в окно, ничего не видя. Лицо было неподвижным, холодным и устрашающим. Я бы испугалась, если бы это был кто-нибудь другой. Но ведь это он, значит, можно не бояться. Раздражение во мне затихло, на смену ему пришли подозрительность и болезненное возбуждение, причину которых я не могла бы объяснить ни ему, ни себе.
Мы вышли на бульваре, прошагали по улице Терпимости, вошли в дом и поднялись наверх. Мы оба молчали. Квартира казалась ледяной, даже веселые цвета окоченели.
Я вошла и стала к нему спиной. Потом начала что-то говорить, не помню, что; на середине моей речи дверь тихо закрылась, и я обернулась, хотя знала, что он был уже по ту сторону. Я слышала звук монет, когда он спускался по лестнице, и приглушенный аккорд гитары, должно быть, плащ задел струны.