В прихожей их встретил отчаянный плач новорожденного. В дверях комнаты стояла мама в халате, радостная и растерянная одновременно:
– Не спит... Второй час убалтываю... Санечка, наконец-то! Смотри, вот твой брат!
Сашка вытянула шею. На руках в мамы возился, надрываясь от крика, краснолицый младенчик в белоснежном памперсе. Вопил, водя по сторонам бессмысленными голубыми глазенками.
«Свидание» длилось одну секунду: Валентин что-то пробормотал про сквозняки и микробов, мама прикрыла дверь комнаты, Валентин, сунув ноги в тапки, побежал мыть руки, а Сашка осталась стоять в прихожей, прислонившись спиной к входной двери.
Крылья зудели и ныли. Сашка повела плечами, как будто у нее затекла спина, и, упершись носком правой ноги в пятку левой, начала снимать сапоги.
– Почему ты горбишься? Выпрями спину!
Они сидели втроем за кухонным столом. Младенец наконец-то уснул; мама выглядела усталой, Валентин – замотанным. Сашка не снимала толстой вязаной кофты, хотя на кухне было тепло, даже жарко.
– Меня продуло в поезде. Тянет... мышца, наверное.
– Надо растереть мазью, – сказала мама. – Забыла название... эта, на пчелином яде... Валь, у нас есть в аптечке?
– Не надо, – сказала Сашка. – Само пройдет.
– Что-то ты мне не нравишься, – сказала мама. – У тебя нет температуры?
И она приложила ладонь к Сашкиному лбу давно знакомым, естественным жестом:
– Вроде бы нет... Ты вся взмокла. Сними кофту, зачем ты кутаешься?
Крылья, прилипшие к спине, дернулись. Мама, почувствовав неладное, протянула руку к ее плечу – но в этот момент Сашкин брат заверещал, как резаный, и мама, отвлекшись, быстро ушла в комнату.
– Первый месяц самый тяжелый, теперь будет полегче, – пробормотал Валентин. – Кстати, учись менять памперсы – скоро пригодится!
Он улыбнулся, дружески, искренне, – но Сашка не ответила на его улыбку.
Узор на запотевшей кафельной стенке помнился ей до мельчайших деталей, она знала его с детства – с тех самых пор, когда эту плитку положил мрачноватый усатый мастер. Сделано было добротно, вот уже почти восемь лет плитка держалась, радуя глаз, и Сашка, оказавшись в мире привычных вещей, на секунду растерялась.
Она стояла в своей родной ванне, поливая себя из душа, она, Сашка Самохина, вернувшаяся домой. Эта ванная помнила все ее дни; здесь она сонно чистила зубы, собираясь в школу. Здесь она плакала из-за случайной тройки. Здесь она, помнится, мечтала, чтобы Ваня Конев ей позвонил...
Она прикрыла глаза и направила струю прямо себе на макушку. Вспомнился Конев, вспомнилась их единственная пробежка – вместе – по парку, в пять утра. Все могло быть по-другому... Если бы тогда, год назад, она не кинулась на помощь неизвестному прохожему... И не изувечила ненароком троих здоровенных мужиков...
И если бы Конев не убежал, как заяц, увидев эту схватку.
Можно ли его осуждать? Кто из парней остался бы? Кто продолжил бы с ней дружбу, или хотя бы потребовал объяснений?
Теплая вода струйками бежала по лицу. Мелкие перышки, черные и серые, уносились в водосток. Их было немного, но Сашка все равно боялась, что забьется канализация. Пробовала ловить их, но они выскальзывали и все равно утягивались вниз, в воронку, и Сашка отрешенно думала, что надо купить «Флуп» и на всякий случай почистить трубы...
Она не знала, как мыть крылья. Перьев на них было всего ничего, нежная розовая кожа собиралась складочками. Они были совершенно бесполезны. Не годились, чтобы летать. Белый пар окутал ванную, запотело зеркало; Сашку беспокоило и мучило не столько само наличие крыльев, сколько вот этот парадокс: ее ванна, ее дом. Она – обыкновенная. И – все, что случилось, и что ее ждет. Переводной экзамен будущей зимой...
Мама стукнула в дверь:
– Санечка, ты там долго? Малой укакался, мне его надо помыть!
– Сейчас, – сказала Сашка.
Крылья было больно и неудобно вытирать полотенцем. По идее, их следовало просушить феном или просто расправить у батареи; но у Сашки больше не было отдельной собственной комнаты. Не было места, где можно было бы высушить без помех дрожащие мокрые крылья. Она пыталась представить себе, что будет, если мама или Валентин застанут ее за этим занятием... И не могла.
– Саш, ну скорее!
– Иду.
Она надела халат и накинула сверху полотенце. Вышла, сгорбившись. В комнате плакал младенец. Мама улыбалась:
– Идем, я тебя научу его мыть. У тебя ногти... Что это за ногти?!
Сашка сунула ладони под мышки.
– Это что, накладные? – в ужасе спросила мама. – Слушай, это же безвкусица полная... почему черные?
– Я смою, – сказала Сашка. – Это... так.
На следующее утро крылья остались на месте и, кажется, чуть подросли. Сашка усилием воли подавила панику.
Мама чувствовала себя неважно. Сашка вызвалась погулять с коляской. Был теплый, почти весенний день, светило солнце, а малышу уже было десять дней от роду. Полчаса, сказал Валентин. Больше нельзя.
Ветки мокрых тополей блестели на солнце, и с них падали капли. Сашка шла, толкая перед собой коляску, удивляясь непривычному ощущению. Брат утопал среди одеял и матрасов, только маленький нос выглядывал наружу – розовый нос спокойно спящего младенца. И весь этот день был удивительно спокойным: тихий двор. Застывшие в безветрии деревья. Солнце.
Чуть не доехав до места, где в прошлом году случилось побоище, Сашка развернула коляску. Разумеется, никаких следов не осталось – и снег лежал другой, чистый, хотя и подтаявший. Сашка вытащила плеер, надела наушники и погрузилась в тишину.
Напряженное молчание, будто в ожидании приговора. Оно может длиться часами, но Сашка уже знала: в ее силах изменить запись на диске. Молчание станет другим. Наблюдатель влияет на наблюдаемый процесс, так когда-то говорил Портнов.
Чтобы управлять этой силой, нужно впустить ее в себя. Сделать частью себя, присвоить. И только тогда – от ее имени – плести узор Молчания.
Тишина перед бурей. Тишина на кладбище. Тишина, когда нет слов. Беззвучие космоса. Бесконечное повествование, и тот, кто слушает – одновременно и рассказчик, и действующее лицо, и ухо, и воздух, и слуховой нерв...