И все-таки он упустил эту возможность выхода, потому что проход оказался узок для двоих. Где не смеются двое, не засмеется ни один. А Мартин не смеялся.
Годар дежурил под утро следующего дня у палатки, когда Мартин, проснувшись до срока, вышел вскоре на свет при полном обмундировании и, не проронив ни слова, прошел на два десятка метров влево. Там он сел спиной в мерно колышущиеся травы и застыл, как дерево с невидимой путнику макушкой, достигшей где-то за облаками небесной тверди. Сжался внутри сердцевины надтреснутый ветер.
Годар подумал-подумал и, не выдержав, зашел к нему спереди, присел поодаль, напротив.
Руки Мартина, лежащие вдоль пропыленных колен, походили на две тихие струи – не то солнечного света за стеною дождя, не то вод серебристой реки. Тихий свет струился вниз, в землю из золотистой челки на высоком лбу. Изумрудно золотистые капли скатывались по почерневшему под загаром лицу, как падающие звезды по вечернему небосклону. Сомкнутые веки вздрагивали и через них тоже падал в землю искрящийся пот.
Вовсе не больно было Годару от такого света, а между тем сердце тоскливо сжалось. Словно почувствовав это, Мартин открыл глаза и вздрогнул.
– Прости, я потревожил тебя,- виновато сказал Годар, стараясь не смотреть в затравленные – спокойные глаза витязя.
Мартин прикрыл, залившись краской, мундир полой плаща, ибо на нем не было шелковой ленты.
– Это ты прости. Я забыл поздороваться, забыл надеть ленту,- торопливо проговорил он, намереваясь поскорей бежать за лентой к палатке. По отчаянию, которое стремительно заливало его взгляд, по глубинной израненности, выдающей виноватого человека, когда он смотрит на жертву, Годар увидел, что и он сам, и мир в целом были для Мартина зеркалом. Глядя туда, он не мог не казнить себя за изъяны, которые обнаруживал. Этот человек спрашивал с себя, как с Бога. Ветер отторжения, которому сопротивлялся Годар в Зоне дракона, шел из глубины подсознания Мартина и был адресован и себе самому, как частному случаю Человека. Все, что задерживало их на пути к цели, было в его глазах подлым или ошибочным. Мартин же не давал себе права на ошибку.
Годар вдруг прочел в новом свете надпись на одной из зеленых фигур: "Черная собака – дракон". Вот он, ферзь. Черной собакой Мартина было неверие в Черную собаку, отказ ей в праве на жизнь. Зеркальное ее отражение вызывало чувство вины, граничащее с самоуничтожением. Вряд ли Мартин понимал, из чего состоит его Черная собака, ему невыносим был сам факт ее наличия в мире. Витязь поворачивался спиной к темной половине зеркала, и тогда жизнь, брызжущая оттуда, ежась или стервенея кидалась на спину, билась об нее, как об стену. Бог ты мой, Мартин уже в колеснице и поздно торопить его или просить помедлить! Ясно одно: после всего содеянного, высказанность и недосказанного в свой адрес Мартин не простил Человека. Это означало, что он не простил себя.
Только кровь дракона могла изменить перекос – смыть вину и вернуть Мартину веру. Перебирая в памяти нити разных разговоров, Годар нащупал в сплетении прозрачной сети еще один узелок… Необходимо приглушить вред от советов, которыми он напичкал голову Аризонского, еще одним – последним – советом.
Попросив витязя задержаться, Годар сбивчиво выговорил:
– Послушай, если ты сможешь позволить себе убить дракона и сочтешь свой поступок подвигом, а не убийством, тогда ты станешь, кем хотел.
Про себя же Годар подумал: "Стать еще выше смертному не возможно. Только бы он понял это попозже. Как же мне повезло – я встретил в жизни бога. Да! Да! Да! Повстречавшему бога даруется бессмертие. Ибо бога невозможно разлюбить. Стяжательство живых душ, а рядом: смерть – равнодушие, смерть – забвение, смерть – разлука и другие ипостаси предательства, положенного в основании лабиринта из светящихся коридоров НЕ ЖИВУТ на территории богов. Настоящие же боги – всегда на половину люди. Бог узнается по сердцу, страдающему от избытка. Задача смертных – спасать своих богов. Только это и требуется для вечной жизни… Но будь проклято бессмертие, положенное в основание памятников убиенным богам!" – Ты был прав, когда спросил: "Где мое место, если в мире не война?" – произнес Мартин с привычной сдержанностью, хотя ждал ответа с затаенным дыханием.
– Сожалею, что подкинул тебе свой вопрос. Не стоит заглядывать далеко вперед.
– Но я уже заглянул, и хочу знать все. Да и вопрос мой собственный.
Годар, подумав, сказал словами, которые явились ему словно из-за спины, из собственного далека:
– Вот мы с тобой идем – в ногу или в разнобой – и от того, что идем, ничего в мире не изменится. Просто уровень кислорода останется прежним. Никто и не заметит, почему застыла стрелка на измерителе загрязненности… Но ты, Мартин, звезда особая. Такие выходят на небосклон один-два раза за человеческую историю. Тебя нельзя не заметить. По отношению к тебе выявляется степень душевной чистоты и совестливости. Ты не можешь ждать, пока мир станет благородней, ты закатываешься. И мир станет, чтобы ублажить твои очи, лучше – я ручаюсь. Мир должен стать благородней! – последнюю фразу Годар произнес грозно,в свойственном его речи повелительном наклонении в сочетании с третьим лицом.
– О, в таком случае я горд. Если моя миссия в мире такова, какой ты ее обрисовал…- Мартин, смутившись, развел руками.- Был бы только мир благороден ради себя самого. В любом случае, спасибо ему за все.
– Не забывай об издержках благородства,- скромно напомнил Годар,- люди становятся лучше или ломаются. Третьего с тобой не дано.
– Это понятно. Христа распяли потому, что… не могли же они распять себя. Либо он, либо они,- к смущению, отраженному в чертах лица Мартина, прибавилось лукавое и в то же время напряженно-серьезное, мучительное выражение:
– А скажи-ка, Годар, ты все еще считаешь меня…
– … Сверх человеком.- Продолжил утвердительно Годар и подумал с грустной, щемящей теплотой: "А еще – Фаэтоном, который не поверит, что он – сын своего Отца, пока не посадит золотую колесницу у священных вод океана".
– Ты огорчил меня, мой Белый витязь,- заметил Мартин в полушутку. Оперевшись о плечо Годара он с натугой поднялся на расставленные широко ноги и сильно ссутулился.
– Ну, а ты?.. В чем видишь ты теперь мудрость, подчерпнутую вроде бы у меня, если я однажды не ослышался? – Годар робко притронулся к его ладони, которая тотчас же легла ему на запястье.
– В понимании, что каждый из тех, кто в пути, заносит в это мгновение ногу над своей ступенькой. "Упрямец",- подумал Годар с гордостью за него, хотя так и не обнаружил за пониманием смирения.
Если бы Мартин верил в любого другого бога, кроме Человека, Годар бы обратился к небесам с молитвой за Мартина, но он не мог так оскорбить своего гордого друга. Авось когда-нибудь все в этом мире разберутся между собой. Задача же Годара – спасти Спасителя. Он опять стал Собакой – другом своему другу. Опять или наконец,- понять он уже не силился.
Дневник Мартина Аризонского Окончание (Из материалов Секретного военного архива Королевства Суэния)
В конце концов это становится забавным – узнавать на каждом привале о себе новости. С официальным Скиром я покончил в два счета, выкинув радиоприемник, и терпеливо несу в тишине крест, чтобы выбрать место самому. Это вовсе не значит, будто я отказался от борьбы. Просто я могу на что-то надеяться в жизни только тогда, когда знаю, что оба ее конца в моих руках. Сейчас, когда Скиром все уже предрешено, а именно: победа – все равно смерть, можно узнать, кто я таков.
Годар неустанно размышляет над моим характером и щедро делится соображениями на этот счет. Такое чувство, будто в полевой лаборатории проводится эксперимент по идентификации реликтового человека, добытого на земле живым. Я мог бы добродушно содействовать опыту, если бы думал, как раньше, что являюсь представителем Суэнии. Годар же наконец, посадил в мою голову мысль, от которой теперь не сбежать: я представляю только себя самого и должен за себя самого отвечать – такого, каким он мне меня открывает.