Но Василий вдруг замолчал, склонил голову. "Неужели просвета нет? подумал Байрам. - Неужели и у Васи нет никакой надежды на спасение?" Но в эту минуту Орлов вдруг улыбнулся веселой, мальчишеской улыбкой.
- Им тут со мной хватает возни... - сказал он. - Вот уже десять дней меня непрерывно избивают. Все тело в синяках и ссадинах. Побоями думают покорить, глупцы! Но нас теперь много... Рабочие стали умнее.
Подыскивая более подходящие азербайджанские слова, чтобы Байраму была ясна его речь, Орлов доказывал, что подъем рабочего движения по всей России не за горами. Он вспоминал слова, вычитанные им в книжке Ленина. Правда, они были написаны год назад, но какое это имело значение? Василию было ясно, что идеи, высказанные в статье Ленина "Роспуск думы и задачи пролетариата", не могут устареть, пока они не осуществлены. Слова "свержение самодержавия и борьба за власть" все еще как бы звучали в его ушах. За этими-словами Василий ощущал силу не только своих друзей и знакомых, но и миллионов людей, которые готовили новые, еще более мощные выступления в далекой Москве, Петербурге и многих городах бескрайной России. По его мнению, рано или поздно царское самодержавие должно было рухнуть под натиском этой огромной и неудержимой лавины, Он верил, что все, кто ощутил силу шквала пятого года, не имеют права терять надежду и поддаваться унынию.
- Я верю, Байрам, верю, что рано или поздно, но будет именно так, как говорит Ленин. Еще совсем недавно многие сомневались в нашей силе. А сейчас? Сейчас пусть сажают в тюрьму, пытают, угрожают виселицей, ссылают в Сибирь, а ты все равно не боишься! А почему? Потому что нас много. Потому что веришь. Веришь, что темная ночь кончится и наступит светлое, солнечное утро!
Глаза Василия блестели. Байрам, не отрываясь, смотрел на этого стойкого человека. И ему казалось, что перед ним не хилый и измученный, не обессилевший от побоев человек, а прославленный великан, в каждой руке которого сосредоточена сила десятка богатырей,
- Так ты веришь, Вася, что мы выйдем на свободу? - спросил Байрам.
Боль, как раскаленное железо, жгла все тело Орлова, Он кусал бескровные губы, но старался не стонать. И как будто позабыв о боли, преодолев ее, он тряхнул головой и снова, грохоча цепью, положил руку на колено Байраму.
- Скажи-ка мне, дружище, за что тебя посадили? Ты ведь тихий был...
Байрам ему все рассказал. Вздохнув, он добавил:
- Теперь я ничего не боюсь. Злой стал Байрам. Когда отсекают голову, не стоит плакать о том, что папаха в пыль упадет. Верно? Вот они, потомки шакалов, истязают тебя. А хоть слово признания вырвали? И если с меня живьем станут сдирать шкуру - все равно ни одного имени не назову!
- В этом наша сила, - одобрил его Орлов. - С такими людьми мы свет перевернем.
За дверью послышались шаги. Начиналась вечерняя поверка.
Орлов встрепенулся. Морщась от боли, он подтянулся на локтях, приподнялся и, подмигнув Байраму, запел. Голос у него был густой и сочный.
Тюрьма ответила на песню глухим гулом одобрения.
Так, значит, это Орлов пел каждое утро и каждый вечер. Байрам слышал его революционные песни. Они долетали к нему сквозь толстые стены камеры, бодрили, веселили душу. Байрам ждал этих песен. Но каждый раз слышал, как топали по коридору жандармы, как тащили непокорного певца в карцер, били. Но даже в карцере он продолжал петь.
- Вася, - умолял его Байрам, - не надо. Вася, опять беда будет...
Орлов презрительно ответил;
- Плевал я на этих тюремщиков. Люблю их дразнить... Пусть товарищи в других камерах знают, что дух Васьки Орлова тюремщикам не сломить...
Истерзанный, избитый, закованный в кандалы, он пел, словно ему принадлежал весь мир. Байрам понял это.
К "глазку" подошел надзиратель.
- Орлов! Опять дурачиться? - прохрипел он. Орлов запел еще громче.
- Браво! - кричали из соседних камер. - Пой! Дверь распахнулась настежь.
- Мало тебя били? - истошно заорал надзиратель, силясь заглушить пение Орлова. - Встать!
Орлов отмахнулся от надзирателя, как от мухи. Не переставая петь, он повернулся на бок и потянулся. Сжав кулаки, надзиратель шагнул к нему. Приподнявшись, Орлов схватил скованными руками стоявший тут же табурет.
- Сделай только шаг... Надзиратель невольно попятился.
- Взять его! В карцер! - крикнул он стражникам-, вытянувшимся у дверей.
Те смело шагнули в камеру, но, увидев табурет, угрожающе занесенный Орловым, остановились в нерешительности.
- В карцер! - снова заорал надзиратель, уже вне себя от бешенства.
Орлов с трудом поднялся на ноги. Он был страшен - таким гневом и ненавистью пылали его глаза. Казалось, он готов померяться силами с любым противником. Стоило кому-нибудь из стражников сделать хоть малейшее движение к нему, как тяжелый табурет неминуемо обрушился бы на его голову.
Произошла заминка.
Сердце у Байрама замерло в ожидании развязки. В злобе размахивал Орлов руками, как бы пытаясь разорвать кандалы.
- Это дорого обойдется тебе, Орлов, - прохрипел с ненавистью надзиратель. - Начальник шутить с тобой не будет...
Из соседней камеры донесся зычный бас:
- Отчего перестал петь, дружок? Спой еще! Василий услышал этот голос, но ответить не мог.
Он пристально следил за стоявшими перед ним стражниками. Надзиратель выругался, и тыльной стороной руки, ударил стоявшего справа от него молодого стражника по розовой щеке.
- Трус! Как будто не можешь схватить его за загривок? - кричал он.
Орлов начал насмехаться над надзирателем:
- Берет пример с тебя. Боится, что если расколю ему череп табуреткой, вместо мозгов вывалится навоз!
- Браво! Что правда, то правда, дружище! - снова загудел бас из соседней камеры.
Надзиратель и стражники так и ушли ни с чем. Оставив табурет, Орлов снова затянул песню. Он хорошо знал, что на этот раз ему не миновать тяжелых истязаний. Оскорбленный надзиратель не отстанет от него, не получив удовлетворения. У Орлова был уже опыт. Он знал, что зайдут за ним человек восемь стражников, отведут его к начальнику тюрьмы и, избив, бросят в карцер. Возможно, надолго лишат его утренних прогулок, отнимут матрац. А что дней десять не дадут горячей пищи - в этом он даже и не сомневался. А все же песня его росла и ширилась. И ее слышно было не только в соседних камерах, но даже на улице. Людям, незнакомым с тюремной жизнью, могло показаться, что это поет человек, уже отбывший срок наказания, еще день-два, и перед ним настежь раскроются ворота тюрьмы, и он очутится на воле. Предвкушая радость этой минуты, он изливает свою душу в широкой и раздольной песне, призывая товарищей разделить с ним его радость.