Когда Байрама впервые привели на допрос, пришлось позвать переводчика. Такой же, как и следователь, худой и долговязый, с таким же сплющенным и будто сдавленным с боков голым черепом, он носил пенсне с черным шнуром и все время нервно потирал зябкие руки.
- Ах, так это вы, Ахмед Саиль эфенди? - с нескрываемым пренебрежением произнес следователь.
Переводчик - так показалось Байрану - изогнулся, как червяк.
Следователь, казалось, не доверял ни одному слову переводчика. Он не сомневался, что переводчик принадлежит к буржуазно-националистическим кругам. Стараясь понять, насколько точно он переводит показания арестанта, следователь пристально следил за выражением лица Байрама.
Но переводчик был верен своим господам. Он угодливо гнул перед следователем спину. 'Однако как ни старался, он с трудом улавливал смысл поставленных следователем вопросов, которые он должен был перевести Байраму, и вынужден был по нескольку раз переспрашивать. Это бесило следователя. И без того нервный и раздражительный, он поминутно пожимал плечами и порывисто откидывал назад голову. Сомневаться не приходилось - переводчик плохо понимал Байрама. Чисто азербайджанские народные слова он толковал по-своему и, вместо точного перевода показаний арестанта, нес всякую чепуху. Он плохо знал родной язык. В детстве учился в русской школе, не доучился и уехал в Стамбул получать образование и искать счастье в стране ислама. Из Турции он не привез ничего, кроме звучного модного псевдонима. Никто не знал ни настоящей фамилии этого человека, ни его имени.
Впрочем, и род занятий Ахмеда Саиль эфенди никому не был известен в точности. Он то преподавал в школе, то занимался журналистикой, а то и просто служил бухгалтером в конторе какого-нибудь фабриканта.
Именно о таких "ученых" невеждах в народе говорится: "Бойся недоучек". Зато Саиль эфенди очень легко менял свои взгляды. Они находились в прямой зависимости от положения, которое он занимал. Когда он преподавал в школе, то писал о необходимости просвещения и саркастически выступал против противников прогресса и культуры. Много раз потом вместе со своим журналистским пером он продавал издателю и свои убеждения.
Постоянство не было свойственно натуре этого человека. Ахмед Саиль эфенди не засиживался в одном месте и не состоял подолгу в одной партии. По возвращении из Турции он был иттихадистом*. Затем, когда вступил на поприще журналистики, он стал беспартийным, так как считал, что публицист должен быть вне политики, вернее, как он сам выражался, "стоять над политикой".
______________ * Иттихад (Единство) - буржуазно-помещичья партия.
Теперь он собирался примкнуть к кадетской партии. А пожелай только следователь рекомендовать его на постоянную государственную службу, Саиль эфенди верой и правдой стал бы служить государю.
Вот почему он старался изо всех сил и уже месяц терпел придирки следователя.
А следователь злился. Подумать только: столько времени возиться с неграмотным мусульманином - и ничего не добиться!.. Следователю иногда казалось, что если бы он имел возможность непосредственно разговаривать с арестованным, успех был бы куда большим...
Нужда в переводчике с азербайджанского появилась у следователя совсем недавно. До этого времени почти все, - кого закон преследовал за политическую деятельность, были русскими. А теперь понемногу стали попадаться и армяне, и азербайджанцы, и грузины. Это было Новостью в политической жизни Баку, и следователь, бесцеремонно разглядывая Байрама, кричал на Саиль эфенди:
- Всему виной красные... Разумеется, это они! Вот последствия их преступной агитации, их загадочного влияния. Раньше ничего подобного не бывало. Мне попадались мусульмане воры. Но революционеры?.. - Он пожимал плечами.
Лицо переводчика принимало скорбное выражение. А следователь все больше раздражался.
- Нет, мусульман революционеров, социал-демократов я еще не видел! отвечал он на собственный вопрос. И набрасывался снова на Байрама, подергивая при этом плечами и выпучивая глаза.
Но Байрама не так-то легко было запугать. Месячное пребывание в тюрьме, угрозы и лишения ожесточили его и еще более укрепили его волю к сопротивлению. Когда же заводили при нем речь о подпольщиках, он воодушевлялся, чувствовал за собой несокрушимую силу и старался держаться с достоинством. "Держись крепко, Байрам! Ты должен постоять за свою честь!" думал он и, не отводя от следователя глаз, наивно спрашивал:
- Подпольщики? Кроме завода, я нигде не бывал. Никого, кроме наших мастеровых, не знаю.
- Возможно, ты и не ступал ногой за ворота завода. Но на завод-то приходят многие! И мы это знаем. Ну, а кто, по-твоему, зачинщик забастовки на заводе Рахимбека? О, Рахимбек нам все рассказал! А Азизбеков? Или ты думаешь, мы не упрятали его в тюрьму?
Байрам не знал, правду говорит следователь или врет. Однако, это известие застигло его врасплох. Он не на шутку встревожился. Но, быстро овладев собой, упрямо повторил:
- Ни до кого мне дела нет. Каждый отвечает за себя!
Снова не добившись толку, следователь встал из-за стола, вызвал тюремного надзирателя и, нервным кивком головы показав на Байрама, коротко бросил:
- В одиночную.
Снова потекли долгие осенние ночи и еще более долгие душные осенние дни. Пятнадцати-двадцатиминутные утренние прогулки в тюремном дворе, под конвоем вооруженных стражников, не приносили Байраму облегчения. Ни переговариваться, ни даже переглядываться с другими арестантами во время прогулок не разрешалось. Нарушителям этого правила грозил карцер. Ничего, кроме мрачных стен своей камеры да клочка тускло-серого бакинского неба, едва просвечивавшего сквозь мутные стекла и железную решетку, Байрам не видел. Он вспоминал далекую деревню, где остались его жена, мать и сын, и томился от нестерпимой боли одиночества. Утомленный безрадостным раздумьем, он ложился спать, но и сон не приносил успокоения. Во сне Байрам видел, как его оборванный и полуголый сынишка, шлепая босыми ногами по грязи и ежась от осеннего холода, идет в школу. Байрам просыпался, вскакивал с набитого сухими водорослями матраца и протягивал руку к глиняному кувшину. Несколько капель противно-теплой воды, оставшихся на донышке, которыми он едва мог смочить воспаленные, пересохшие губы, не утоляли жажды. Воображение рисовало картины одна мрачнее другой. Он видел перед собой полную лишений, горькую и мучительную жизнь его семьи в заброшенной глухой деревушке. И с горечью сознавал, что бессилен изменить что-либо в их безрадостном существовании.