-- Можетъ быть, вы не такъ дорожите своей головой, Григорiй Ивановичъ,-- сказалъ язвительно Фоминъ,-- но могу васъ увeрить, что сенаторъ Медвeдевъ на политическiй банкетъ не явится.
-- Вотъ еще кто вамъ понадобился, зубръ этакой! -- воскликнулъ возмущенно князь.-- Мы устраиваемъ банкетъ не для Бeловeжской пущи.
Василiй Степановичъ отъ негодованiя пролилъ ликеръ на скатерть.
-- Объ этомъ надо, конечно, очень серьезно подумать,-- замeтила озабоченно Тамара Матвeевна, не имeвшая твердаго мнeнiя до тeхъ поръ, пока не высказался Семенъ Исидоровичъ.
Вечеромъ она доложила о спорe мужу. {328}
-- Фоминъ отчасти правъ,-- сказала она нерeшительно.-- Не только Медвeдевъ тогда не придетъ, Богъ съ нимъ! -- но и многiе другiе. Я не увeрена даже, что придетъ Яценко?
-- Все-таки странно, что русскiе люди никогда ни на чемъ не могутъ сойтись,-- сказалъ съ горечью Семенъ Исидоровичъ.-- Во всякой другой странe существуютъ безспорныя цeнности: въ Англiи, во Францiи, въ Бельгiи ("Бельгiя" сорвалась у него какъ-то нечаянно). Одни мы, русскiе, всегда безъ нужды грыземся... Дeлайте, какъ хотите! -- въ сердцахъ отрывисто добавилъ онъ.
Разстроенная Тамара Матвeевна немедленно перевела разговоръ на другой предметъ. Она принялась разсказывать о томъ, какъ всe, рeшительно всe, стремятся попасть на банкетъ и въ какое отчаянье приходятъ люди, узнавая, что мeстъ уже нeтъ. Семенъ Исидоровичъ понемногу смягчился. Характеръ чествованья такъ и остался неяснымъ. Было рeшено предоставить полную свободу ораторамъ.
Вопросы не-принципiальные Тамара Матвeевна разрeшала сама. Ресторанъ былъ выбранъ очень дорогой, но плату за обeдъ установили низкую -- пять рублей съ человeка,-- чтобы сдeлать участiе въ банкетe возможно болeе доступнымъ. При этомъ Тамара Матвeевна поручила Фомину доплатить ресторатору столько, сколько будетъ нужно, не останавливаясь ни передъ какими расходами. У Тамары Матвeевны, благодаря щедрости мужа, уже года три были собственныя деньги и текущiй счетъ въ банкe. Изъ этихъ же денегъ она оплатила свой дорогой подарокъ Семену Исидоровичу: портретъ Муси работы извeстнаго художника. Меню обeда было поручено выработать Фомину, который имeлъ репутацiю тонкаго гастронома. Онъ очень хорошо справился со своей задачей; {329} любо было смотрeть на проэктъ разукрашенной карточки съ разными звучными и непонятными "Homard Thermidor", "Me'daillon de foie gras", "Coupe Chantilly", и т. п.
Фомину пришлось особенно много поработать по дeлу объ устройствe чествованiя. Тамара Матвeевна трудилась усердно, но она, по своему положенiю, часто должна была оставаться въ тeни. Никоновъ помогалъ больше совeтами, да и то преимущественно шутливыми. Муся вначалe только дeлала радостно-изумленное лицо и относилась къ юбилею отца приблизительно такъ, какъ къ прieзду Художественнаго Театра или къ другому событiю подобнаго рода, которое само по себe было очень прiятно, но никакихъ дeйствiй съ ея стороны не предполагало. Потомъ ее все-же привлекли къ общей работe. Она взяла на себя распредeленiе гостей за столами. Столовъ было много: одинъ въ длину зала, почетный, и десять обыкновенныхъ, перпендикулярныхъ къ почетному. Разсадка гостей за почетнымъ столомъ была чрезвычайно труднымъ и отвeтственнымъ дeломъ: здeсь все обдумывалось и обсуждалось сообща. Боковые же столы были поручены Мусe. Она съeздила съ Никоновымъ въ залъ банкета, купила огромные листы картона и начала озабоченно рисовать планъ столовъ съ номерами мeстъ. Но вскорe ей это надоeло, на первомъ же столe номера не помeстились и планъ такъ и остался недоконченнымъ. Распредeленiе гостей тоже перешло къ Фомину. Онъ съ ожесточенiемъ говорилъ знакомымъ, что совершенно сбился съ ногъ,-- проклиналъ и банкетъ, и юбиляра, и самого себя "за глупость". Однако въ дeйствительности Фомина захватила эта работа, требовавшая опыта, такта, дипломами и вдобавокъ дававшая матерiалъ для его упорнаго остроумiя. Въ удачномъ устройствe {330} юбилея Фоминъ видeлъ какъ бы собственное свое торжество, хоть и не слишкомъ любилъ Семена Исидоровича.
Большого такта требовалъ вопросъ о рeчахъ на банкетe. Этотъ вопросъ, по выраженiю Фомина, нужно было заботливо "провентилировать". Недостатка въ ораторахъ не было: говорить желали многiе, но на бeду не тe, кого особенно прiятно было бы услышать Семену Исидоровичу. Было получено письмо отъ донъ-Педро,-- онъ заявлялъ о своемъ желанiи выступить съ рeчью почти какъ объ одолженiи, которое онъ готовь былъ сдeлать юбиляру. Альфредъ Исаевичъ принялъ столь самоувeренный тонъ больше для того, чтобы вeрнeе добиться согласiя устроителей банкета: ему очень хотeлось сказать слово. Однако донъ-Педро былъ сразу всeми признанъ недостаточно декоративной фигурой, и Фоминъ въ самой мягкой формe отвeтилъ ему, что, какъ ни прiятно было бы его выступленiе, слово не можетъ быть ему дано по условiямъ времени и мeста. Эту непонятную фразу "по условiямъ времени и мeста" Фоминъ употреблялъ постоянно, и она на всeхъ производила должное впечатлeнiе. Альфредъ Исаевичъ, по свойственному ему благодушiю, не обидeлся; онъ лишь огорчился, да и то не надолго: что-жъ дeлать, если условiя времени и мeста лишали его возможности выступить?
Виднeйшiе политическiе дeятели либеральнаго лагеря любезно благодарили за приглашенiе, обeщали непремeнно прiйти на банкетъ, но не выражали желанiя говорить. Уклонился въ частности самый видный изъ всeхъ, что было особенно досадно Семену Исидоровичу. Онъ даже приписалъ это уклоненiе скрытому антисемитизму вождя либеральнаго лагеря.-- "Ахъ, они всe явные или тайные юдофобы!" -- сердито сказалъ женe {331} Семенъ Исидоровичъ, еще наканунe восторженно отзывавшiйся объ этомъ политическомъ дeятелe. Вмeсто него былъ единогласно намeченъ князь Горенскiй, но онъ никакъ уклонившагося не замeнялъ. Должны были говорить Василiй Степановичъ и Фоминъ. Намeтилось и еще нeсколько ораторовъ.
Вся эта юбилейная кухня была не очень прiятна Кременецкимъ. Помимо обидъ и огорченiя, было безпокойство: удастся ли вообще чествованiе? Настроенiе въ Петербургe безъ видимой причины становилось все тревожнeе. Ожидали безпорядковъ и забастовокъ; говорили даже, что кое-гдe начинаются голодные бунты. Кременецкiй сожалeлъ, что по разнымъ случайнымъ причинамъ двадцатипятилeтiе его адвокатской дeятельности было назначено на февраль. "Не слeдовало оттягивать",-- думалъ онъ.
Насмeшекъ или непрiятныхъ отзывовъ о чествованiи онъ не слышалъ. Семенъ Исидоровичъ думалъ, что такiе отзывы непремeнно должны были бы до него дойти, все равно какъ до автора, черезъ возмущенныхъ прiятелей, почти неизбeжно доходятъ ругательныя рецензiи объ его книгахъ, даже помeщенныя въ захудалыхъ или иногороднихъ изданiяхъ: "а вы видeли, какую гадость написалъ о васъ такой-то?.. Просто стыдно читать этотъ вздоръ!.." Насмeшки, однако, не доходили до Семена Исидоровича. Связанныя съ праздникомъ мелкiя огорченiя потонули въ той волнe сочувствiя, симпатiи, похвалъ, которая къ нему неслась. Письма, телеграммы, адресы стали приходить еще дня за два до юбилея. Въ день праздника ихъ пришло больше ста. Все утро на квартиру Кременецкихъ носили изъ магазиновъ цвeты, торты, бонбоньерки. Привeтствiя, особенно отъ прежнихъ подзащитныхъ, были самыя {332} трогательныя. Нeкоторыя изъ нихъ Семенъ Исидоровичъ не могъ читать безъ искренняго умиленiя. Къ тому часу дня, когда къ нему на домъ стали съeзжаться друзья и прибыла делегацiя отъ совeта присяжныхъ повeренныхъ, онъ уже пришелъ въ состоянiе подлиннаго сердечнаго размягченiя.
Одно привeтствiе особенно его взволновало. Оно было отъ адвоката Меннера, съ которымъ Семенъ Исидоровичъ въ теченiе долгихъ лeтъ находился въ состоянiя полускрытой, но острой и жгучей вражды. Въ выраженiяхъ не только корректныхъ, но чрезвычайно лестныхъ и теплыхъ, Меннеръ поздравлялъ своего соперника, отмeчалъ его большiя заслуги и слалъ ему самыя добрыя пожеланiя. Кременецкiй не вeрилъ своимъ глазамъ, читая это письмо: онъ ждалъ отъ Меннера въ лучшемъ случаe коротенькой сухой телеграммы. Въ одно мгновенье исчезла, растаяла долголeтняя ненависть, составлявшая значительную часть интересовъ, дeйствiй, жизни Семена Исидоровича. Въ томъ размягченномъ состоянiи, въ которомъ онъ находился, ихъ вражда внезапно показалась ему нелeпымъ и печальнымъ недоразумeнiемъ. Больше того, это поздравительное письмо въ какомъ-то новомъ свeтe представило ему самую жизнь. "Да, жизнь прекрасна, люди тоже въ большинствe хороши и надо быть безумцемъ, чтобъ отравлять себe существованiе всeми этими мелочными дрязгами",-- подумалъ онъ. Тамара Матвeевна также была взволнована письмомъ Меннера.