Идут дни, обвыклись. Вблизи есть подземные хранилища спирта для торпед и подлодок. Спирт во всех канистрах. Рыгается бензином.
На поляне по пути к вышке и возле нее много погибших. Одна нога вышки перебита. Я лежу наверху и вижу, как внизу, не хромая, пробежал три шага и упал наш боец с отбитой разрывом пяткой. Только потом он рухнул.
Майор Афанасьев. Наш первый начарт. Один из принесших в дивизию профессионализм. Высокий, худой, белый. Выпивши, радостно пляшет под обстрелом на горбатом мосту через ж/д в Мартышкино, ликуя, что немцы стреляют плохо, хуже нас.
Мы здорово натренировались бегать среди разрывов. Кажется, знаешь, куда идет следующий снаряд.
Связь держим большую и быстро чиним. Сложился коллектив. Помню самых смелых: Тихонова, Мурашевского, Берковича...
Тянем длинную линию западнее, к пехотным полкам. Линия идет лесом, залитым водой. На промежуточной спим в лесу на высоких штабелях дров.
Заболел зуб. Иду к врачу. Тылы, тихая деревня. Это был Таменгонт, где штаб армии. Привычно ложусь на снарядный свист. Разрыв. Девочке оторвало ногу. Помогаю наложить жгут.
Докторша, держась за клещи, мотает мне голову. Все не может вырвать зуб. Боли не чувствую - шок из-за раненой девочки.
Конец октября. Срочно ночью сматываем линию. Концевые станции уже ушли. Темно, шевелю пальцами пред носом - не видно. Иду, наматывая провод. Падаю метров с двух в речушку. Тихо. Отход общий. Неужели опять отступление?
Рассвет. Навстречу идут моряки. На спине плита от миномета, на плече минометная труба и еще на каждом плече по две мины, связанные за хвосты. И винтовка. Иной еще волочит "Максим". Они принимают позиции нашей дивизии.
А мы идем в Ораниенбаум. Там, примерно 30 октября, грузимся в суда.
Ночь в набитом трюме. Каждому - банка трески в масле. Слышен плеск воды. Тихо, без выстрелов.
Мы в Ленинграде. Узнаю, куда идем. Первый же прохожий берется отнести письмо жене.
Пост Фарфоровский. Соседи дают нам комнату, жена остается на ночь со 2 на 3 ноября.
Часть 2.
В обороне
3 ноября 1941 года. Уходим с поста Фарфоровский под Колпино на Красный Кирпичик. По дороге, в селе Рыбацком, на ходу выменял за хлеб жестяную буржуйку. Волоку ее 20 верст поверх вещмешка. Гражданские уже ценят еду, а мы уже ценим тепло.
Землянки роем в буграх глиняных отвалов. На узле связи печка, а в штабе - нет. Приказано отдать. Отказываюсь. (Хочется вынести ее и взорвать гранатой, обидно.) Присылают забрать печку. Меня "арестовывают", приводят в штаб. Старший лейтенант Удалов, ПНШ - I артиллерии, улыбаясь глазами, сурово говорит: "Будешь сидеть со мной под арестом" (у печки). И показывает схемы, которые чертит на морозе.
Середина декабря. Мы в подвалах недостроенного здания Спиртострой. У Невы. До села Ивановского и Отрадного, что за речкой Тосно, где немцы, около 3 километров голых торфяных полей. День за днем по корпусу бьют снаряды. А за домом - машины, кухни, рации, - почти мирная обстановка.
В ночь прибытия на эту позицию тяну линию в темноте. Место еще незнакомое. Споткнулся о мягкое. Ощупываю - труп. Сразу успокоился. Отдыхаю рядом. Интересно, спятил я, если меня успокаивает встреча с трупом ночью? Во всяком случае, я уже совсем другой.
Из - за опоздания батальона связи всю связь проложили мы вдвоем с Тихоновым. Нам объявлена благодарность по дивизии.
Как - то в лунную ночь оправлялся за бугром. "Фью, фью..." Странно, в холод поют птицы. Снова "Фью, фью..." и очередная пуля срезает перед моим лицом веточку. Целятся издали. Меняю позицию.
Говорят, в Понтонной выстраивали старшин и поваров. Перед строем расстреляли двух. Один взломал каптерку и украл два кирпичика хлеба, другой - спекулировал едой со склада.
Начинается голод.
В ноябре - декабре многократные попытки прорыва. Но делалось это не так, как потом, в 43 г. На ура пробовали мелкими ночными штурмовыми группами. Тают все новые маршевые батальоны пополнений.
Ночью на линии обкладывался мерзлыми трупами от обстрела.
Трудно втыкать заземление, стараюсь проверять линию у разбитого танка. Иногда, чтобы воткнуть шомпол заземления, мочусь на лед.
Всю войну на узле начарта оставался позывной "Стержень". Говорили "Пошел на Стержень", даже в других частях.
Прибыл новый начарт полковник Бруссер. Пожилой бритоголовый профессор артиллерист. Когда я зашел проверить телефон, он лежал с ишиасом. Угостил меня шпротой.
В 1947/48 гг. я видел его портрет на выставке в галерее генералов Ленфронта (убрали ее после осуждения Попкова). А в 60-е годы встретил в газете извещение о смерти генерал-майора Бруссера, он после 85 СД был начальником штаба артиллерии Ленфронта. Видел его могилу на Серафимовском кладбище.
Вот тоже воспоминания со Спиртостроя. Убил я собаку, сварили. Угостили Куклина, соврав, что баранина. Он рассердился ("А вы подумали, что она-то трупы ела?"), послал нас к врачу. Врач сказал: "Собачьим салом мы лечим чахоточных. Но что подумают гражданские, если армия начнет есть собак?" Было стыдно. Я, честно говоря, ел из любопытства.
Помогал гражданским вырыть труп зарытой осенью лошади. Жутко от вони. А они что-то унесли, варить студень.
И еще: раз к костру пришел греться незнакомый солдат. Сказал: "В бою заблудились - лейтенант глупый был; пришлось его пристрелить, вот его валенки". Но, думаю, он просто врал, чтобы пустили погреться.
А вот правда. По пустому шоссе Ленинград - Понтонная несем для телефонов и раций батареи. Нас трое. Куклин, наш комвзвода, самый крупный. Взял вещмешок тяжелых "кирпичей" - батарей БАС для рации. Ночь, гололед, ветер. Куклин стоит на шоссе на коленях - поскользнулся, и нет сил ни встать, ни сбросить мешок. А у нас нет сил его поднять. Так отдыхаем. Потом он встает.
Мне до сих пор кажется, что слова песни: "Темная ночь, только пули свистят по степи..." - рассказывают о том, что я слышал тогда на этой дороге.
Стало веселее от победы под Москвой.
Голодно. Но армию кормят. Откладываю еду снести жене. Им много хуже. С 3 января нам повысили паек.
6-7 февраля. Дивизию отводят в резерв. Предстоит пройти пешком маршрут Спиртострой - Рыбацкое - Мясокомбинат. Лошадей, во всяком случае ходячих, нет. Каждому - волокуша или санки с грузом в несколько пудов (провода, телефоны, свои вещи). Идем разрозненно, каждый в своем темпе. Я съел из запасов ложечку масла и кусок сахара и потому - бодрее других.
Отдыхаю у какой-то пожарной части. Плита, женщина жарит котлеты. Несколько человек едят. Греюсь. Спрашиваю, откуда мясо? "Пойдем". За углом свежий разрыв снаряда, рядом - убитый разрывом. Из бедра вырезана полоса мяса. "Наш же товарищ".
Иду дальше. Переезд в Шушарах. Отдыхаю. Из-за насыпи показывается голова Васи Горохова, нашего телефониста, но сани стаскивают его назад. Он появляется снова. Приходим с ним одними из первых, это позволяет согреться.
Круг замкнулся, мы снова у Мясокомбината.
Еще из рассказанного мне. На Понтонной - Саперной или на Красном Кирпичнике в одном из домов, где стояли военные, вдруг - вонь. В подполье умер от голода сын, которого мать прятала от мобилизации.
Мое письмо о походе в город 15 (или 14-го) февраля 1942 г. даже мне тяжело читать - писал слишком усталый, и злой от ужаса, что жену увидел по существу невменяемой.
Что еще помню об этом дне? Имел я задание попытаться получить товарища из госпиталя обратно в нашу часть.
На 10-й Советской соседка, бывшая моя няня Дуня, страшная, но живая! Дал ей ломоть хлеба.
На ул. Жуковского, куда ходил за товарищем, - ледяные потеки помоев на лестнице. Открытые квартиры, темный коридор, старик со свечей, мать товарища, сидящая около покойника. Это умер его старший брат. Дал и ей кусок хлеба.
От госпиталя, что был в здании гостиницы в начале улицы Восстания, шел по Невскому. Днем часа в два помочился на Аничковом мосту. На Невском - ни души.
Отнес пакет в порт, жене Лисиненкова, оттуда - к Нине на Нарвский проспект повез саночки дров. Надя Лисиненкова мне помогала. Убило меня то, что моя жена ела принесенную мною еду, прячась от собственной матери. Тусклый взгляд. Прямые пряди волос. Вши. Я ушел раньше назначенного.