Медаль "За отвагу" друзья принесли мне уже в госпиталь.
ВЫПИСКА
из материалов Совета ветеранов 85 СД
о положении штаба дивизии
1-2 ноября 1941 г. - Александровка (у поста Фарфоровский)
2-13 ноября - Красный Кирпичник
13 ноября - 24 дек. - Спиртострой
24 дек. 1941 г. - 6 фев. 1942 г. - Красный Кирпичник
6-7 фев. - у Дворца Советов
7 фев. - 24 мая - Мясокомбинат (потом - в насыпи)
24 мая - 7 авг. - Сызранская ул.
7-10 авг. - ул. Александровская
11-24 авг. - ул. Новосергиевская
24 авг. - 6 сент. - Колпино, Кр. Кирпичник
6-17 сент. - ул. Александровская
17 сент. - 22 окт. - ул. Фарфоровская
22 окт. - 7 июня 1943 г. - Автово.
Часть 3.
В госпитале
Под Пулковской горой, на поле со стороны города, в брезентовом "доме" идут операции. Тарахтит движок электроосвещения. Кто в голову, в живот - на стол. Остальным - кружка водки, кусок колбасы и - на машины. У меня проникающее в сустав осколочное ранение плеча.
Привозят в Александро-Невскую лавру. Опять кружка водки и кусок колбасы. Сидим.
Уже к ночи трамваем едем в госпиталь. Мы во Дворце культуры работников связи, на Мойке. Тогда здесь был эвакогоспиталь 1449.
Раздеваемcя. Входит медсестра. В ее руках наволочка. Привычно собирает в наволочку запрятанные нами пистолеты. "Обвяжите друг другу раны клеенкой и помойтесь". Делаем. "Теперь тихо. Хирург уже второй день работает без сна. Вы не шумите". Выглядывает в дверь хирург: "Сколько еще?" - ответила - "Ну, давай". (Нас было человек 15-20).
Три операционных стола. Врач ходит от одного к другому. Ложусь. Щипцы в рану. Осколок сидит в кости в лопатке, не выдергивается. Наркоз. Просыпаюсь. "Хотите на память?" - "Ну его". - "Сами дойдете?" - "Да"... Мутит только.
Хирург уже наклонился над рукой одного парня, а тот помогает другой рукой собирать кусочки собственной кости. Тихо. Никто даже не кряхтит.
Первый день брежу от температуры, потом - трое суток сплю. Потом стало весело. Много ем. Танцую с гипсом. За танцы сестричка дает мне лишнюю котлету.
Пришла жена Заблоцкого. Принесла водки. Говорю, что не могу брать, ударил я его ногой, рассказываю, как было. А она: "Господи, мелочи все это, был бы жив".
Из-под гипса тяжело пахнет гнилью.
В кинозал положили раненого. Получил героя (отбил в разведке группу угоняемых жителей). Теперь нет двух ног. Обморозился раненым. Хочет кончить с собой. Дежурим.
Соседу по палате написали 1 месяц госпиталя, а у него отсохла рука. Мне написали 4 месяца, а я почти здоров к марту. Тренировал левую, и при снятии гипса заработала правая.
Приехала мама! Постарела, стала стройной. Легко подымаю ее на руки. Она остановилась в "Астории", рядом. Часто меня навещает.
Ходил в самоволку.
20 марта 1944 года. Батальон выздоравливающих против Детскосельского вокзала. Утром все идут строем, якобы в баню и т.п. За воротами разбегаются по знакомым. В обед - обратно. Вечером удрать труднее. Перелезаем забор с проволокой. Там ТЭЦ, в проходной - часовая с винтовкой. "Стой". Отнимаем винтовку. "Не шути, мамаша". Отдаем. Мы на Фонтанке...
Табак и сахар, зато "раздают", когда большинство в самоволках.
Итак, нет блокады!
Ленфронт врезался в память так, что мысленно могу пройти по окопам от залива и Клиновских домов через Лигово, Старо-Пановские овраги, вокруг аэропорта, за Пулковым, перед Александровкой и Пушкиным, за Колпино и влево до Невы у устья Тосно.
Остался еще финский фронт. О нем у нас говорили: "Кто не воюет? Начфин, начхим и 23 армия". Но и финский фронт позже я прошел.
А "сейчас", в марте 1944 года, после неудачных надежд откомандироваться на учебу в свой институт (с других фронтов наших студентов возвращали на учебу в Авиационный институт в Кисловодск), еду на фронт.
Под Нарвой (и Псковом) большие потери. Мы нужны. С собой мне дали пластырь, залеплять еще гноящуюся рану на плече, сухари, шпик, и в эшелон.
Прощай, 85-я стрелковая дивизия.
Часть 4.
В наступлении
По двести граммов шпика, по полкило сухарей и - в вагоны. Ночью в лесу под Нарвой выгрузились. Разбрелись, спим на снегу под елями. Март 1944 года. На рассвете ходят вербовщики. Построились. "Кто в разведку?" Вышли двое. "Связисты есть?" Нас вышло трое.
Капитан Шатунов. Идем с ним. Он командир роты связи 372-й дивизии. "Ты кто?" - "Студент". - "Связь хорошо знаешь?" - "Да, могу". - "А на коммутаторе мог бы подежурить? А? Сейчас?" - "Могу". - "Понимаешь, немцы на КП прорвались. Одну телефонистку штыком. Другая вот вторые стуки без смены". Он высокий, в фуражке, морозит оттопыренные уши. Напоминает улыбнувшегося Максима Горького.
Позже, в Тарту, его тяжело ранило в ноги снарядом, влетевшим в окно.
Коммутатор немецкий, блинкерный, на 50 номеров (используется 20), трофейный от Новгорода. Землянка низкая, на болоте.
С ногами на земляных нарах, на хвое, при коптилке, начинаю знакомство с новой дивизией. Провода живут своей жизнью. "Машину". Бужу телефонистку: "Комдив просит машину". - "Это в тылу. У него в фургоне жена с сыном ездят".
Отоспавшись, дежурит она. Хохочет в трубку: "Иди, иди. У меня уже кобыла хвост подняла". Ее зовут Женя. Вскоре она демобилизовалась. Раньше я был в части, где не было девушек, и к циничным шуткам не привык.
В дивизии свои традиции, свои легенды. Как держали под Мясным Бором горловину прохода к окруженным. (Там погиб мой брат.) Как не смогли удержать. Комдив Попов "сам на пулемет пошел". Сами были в окружении. В окруженном полку был геройский командир Черных. Полк вышел. Только он сам погиб. Его тело вынесли. А потом его жена (она с ним была) "скурвилась", и ее, чтобы его память сберечь, из дивизии выгнали. Дивизия брала Новгород через Ильмень.
Привыкли к болотам, называют себя "372-я непромокаемая". Отделы штаба живут так. Квадратный срубик 2х2 метра (срубик из четырех жердей, высотой сантиметров 40). Вокруг, на полметра шире, второй срубик. Между ними насыпан торф. Сверху - палатка с вшитой в потолок железкой для трубы, внутри еловый лапник. Вот и весь "блиндаж". Два года прожили в лесах. Без бумаги, письма на газете. У многих гребешки, мундштуки, ножи из сбитых самолетов.
Из штаба армии или корпуса к нам телефон двухпроводный. Линию "запикаривают" парой трансформаторов, и по ней же работает телеграф. Телеграфистов двое.
Первый телеграфист - Маркин из Казани. Телеграфист всю жизнь, на железной дороге. Очень аккуратен. Пуглив. Единственный солдат, который предпочитал уйти в укрытие, чем поесть. В мирное время влюбился и посватался по телеграфу. Жена присылала на фронт размеры, и он шил костюмчики детям. Прием ведет на слух, в темноте, привязав жестяную баночку к аппарату. Передает с необычной скоростью и точностью. Его вызывали потом на курсы как "источник" при соревнованиях по приему.
Второй телеграфист - Канонченко. Мы зовем его "дядя Федя". Тоже железнодорожный телеграфист, но по существу - профессиональный спортсмен из украинского "Локомотива". Работал, говорит, три месяца в году, остальное на спортивных сборах. Спортсмен потомственный, и отец тренировал его с детства. Классный штангист и... спринтер. Сейчас дядя Федя седой. Но тело у него, как у всадника статуй Клодта на Аничковом мосту.
При мне это было. Лес, болотная гать. Верхом молоденький посыльный к дяде Феде: "У вас кино где-то будет?" - "Вон там. Пошли вместе". - "Конный пешему не товарищ!" - "А ты догони".
И крупный седой солдат в гимнастерке мешком и уродующих ноги обмотках летит в классическом спринтерском беге.
С имуществом телеграфа ездит двухпудовая гиря. Утром дядя Федя разминается. Вытянутая вперед рука не вздрагивает, когда кисть подбрасывает, вертит и ловит гирю. Правой, потом так же левой. Пробежка...
Полная новая телефонистка Кима, килограммов на восемьдесят, говорит: "Дядя Федя, поиграй со мной". И он отечески берет ее на руки и подкидывает. Как-то показал нам, как снимает скат какой-то дрезины с рельсов. Это за полтонны. Машину, говорит, перетяну. Поднял задок, колеса крутятся в воздухе.