- Неужто в самом деле? - перервал с насмешливой улыбкою старшина.
- К ним прибывает беспрестанно свежее войско, а мы все одни; и если б князь Димитрий Михайлович не приказал всем конным спешиться, то нас давно бы сбили с поля. Он просит подмоги.
- И, полно, браг, одни отгрызетесь! Да постой, куда ты?
- К вашему воеводе.
- Не велено пускать. С богом, убирайся-ка откуда приехал!
- Что ж мне сказать князю Димитрию Михайловичу?
- Что мы желаем ему справиться с поляками, а сами будем драться тогда, когда до нас дойдет очередь.
- Her! - вскричал Милославский, - это уже превосходит все терпение! Если вы не боитесь бога и хотите из личной вражды и злобы губить наше отечество, то я с моей дружиною не останусь здесь.
- Потише, молодец, не горячись! Ты здесь не старший воевода. И как бы ты смел без приказа князя Димитрия Тимофеевича идти на бой?
- А вот увидишь! - сказал Милославский, подходя к своему отряду.
- На коня, товарищи!
- Именем главного воеводы, князя Трубецкого, приказываю тебе не трогаться с места!.. - сказал старшина, подбежав к Юрию, который садился на лошадь.
- Я служу не ему, а отечеству! - отвечал Юрий, выезжая вперед.
- Стойте! - вскричал старшина, - а не то я велю остановить вас силою.
- Попытайся, - сказал Юрий, взглянув с презрением на старшину. - Живей, ребята! - продолжал он, - сабли вон!., с богом!., вперед!..
В полминуты отряд Милославского переправился через Москву-реку и при громких восклицаниях: "Умрем за веру православную и святую Русь!" помчался на место сражения.
Из всей дружины Милославского остался на другой стороне реки один только казак, и читатели едва ли отгадают, что этот предатель был наш старинный знакомец Кирша. Но честный и храбрый запорожец не для измены отстал от своих. Он заметил, что решительный поступок Милославского сильно подействовал на многих казаков из войска князя Трубецкого; некоторые даже вслух кричали, что стыдно пред людьми и грешно перед богом выдавать своих единоверцев. Четверо атаманов казацких: Филат Межаков, Афанасий Коломна, Дружина Романов и Марко Козлов, казалось, более других досадовали на свое бездействие, и когда Кирша подошел к ним, то Афанасий Коломна сказал ему с негодованием:
- Не совестно ли тебе отставать от своих?
- Нет, господа старшины... - отвечал Кирша, - мне совестно, да только не за себя, а за вас.
- Ну тебе ли говорить! - вскричал Козлов. - Беглец!., покинул своих товарищей!..
- Да я и других казаков уговаривал здесь остаться.
Как нам глаза показать перед войском князя Пожарского? Ведь мы такие же казаки, как вы, так не радостно будет слушать, как православные станут при нас всех казаков называть изменниками.
- Изменниками! - вскричал Дружина Романов.
- А как же? - продолжал Кирша, - разве мы не изменники? Маши братья, такие же русские, как мы, льют кровь свою, а мы здесь стоим поджавши руки...
По мне уж честнее быть заодно с ляхами! а то что мы?
ни то ни се - хуже баб! Те хоть бога молят за своих, а мы что? Эх, товарищи, видит бог, мы этого сраму век не переживем!
- А что вы думаете? ведь он правду говорит, ребята! - сказал Межаков, где слыхано выдавать своих!
- Вся беда оттого, что наши воеводы повздорили между собою, - прибавил Дружина Романов.
- Да пусть их ссорятся! - закричал Марко Козлов, - нам какое до этого дело? Кто как хочет, а я с моим полком иду. Гей, батуринские, на коня!
- И мы также идем! - вскричали Коломна, Межаков и Романов.
Казаки столпились вокруг своих начальников; но большая часть из них явно показывала свою ненависть к нижегородцам, и многие решительно объявляли, что не станут драться с гетманом. Атаманы, готовые идти на помощь князю Пожарскому, начинали уже колебаться, как вдруг один из казаков, который с кровли высокой избы смотрел на сражение, закричал:
- Ай да нижегородцы!., попятили ляхов!.. Глядитека! Поляки бегут.
- Бегут!.. - вскричал Кирша, - так вам и делать нечего. Прощайте, ребята! я один поеду. Ну, знатная же будет пожива нижегородцам! Говорят, в польском стане золота и серебра хоть возами вози!
- Что ж мы зеваем, ребята? - заговорили меж собой казаки. - На коней!..
- На коней! - повторили тысячи голосов.
- Живей, добрые молодцы! живей! садись! - закричали атаманы.
Из ставки начальника прибежал было с приказаниями завоеводчик [Звание, равное нынешнему генерал-адъютанту. (Примеч. автора )]; но атаманы отвечали в один голос:
"Не слушаемся! идем помогать нижегородцам! Ради нелюбви вашей Московскому государству и ратным людям пагуба становится". И, не слушая угроз присланного чиновника, переправились с своими казаками за Москву-реку и поскакали в провожании Кирши на Девичье поле, где несколько уже минут кровопролитный бой кипел сильнее прежнего.
Между тем отряд Юрия, проехав берегом Москвыреки, ударил сбоку на неприятеля, который начинал уже быстро подвигаться вперед, несмотря на отчаянное сопротивление князя Пожарского. Как ангел-истребитель, летел перед своим отрядом Юрий Милославский; в несколько минут он смял, втоптал в реку, рассеял совершенно первый конный полк, который встретил его дружину позади Ново-Девичьего монастыря: пролить всю кровь за отечество, не выйти живому из сражения - вот все, чего желал этот несчастный юноша.
Врываясь, как бурный поток, в самые густые толпы польских гусар, он бросался на их мечи, устилал свой путь мертвыми телами и, невидимо хранимый десницею всевышнего, оставался невредим. Отборная его дружина, почти вся составленная из стрельцов московских, не уступала ему в мужестве. Опрокинув еще несколько пехотных региментов, они врезались в самую средину сторожевых полков неприятельских. От орлиного взора князя Пожарского не укрылось замешательство, в какое приведены были поляки от этого неожиданного нападения; он двинул вперед все войско... Поляки дрогнули, побежали; но, соединясь с сторожевыми полками своими, возобновили снова сражение на самом берегу Москвы-реки. Положение отряда Милославского, из которого не оставалось уже и третьей доли, становилось час от часу опаснее: окруженный со всех сторон, стиснутый между многочисленных полков неприятельских, он продолжал биться с ожесточением; несколько раз пробивался грудью вперед; наконец, свежая, еще не бывшая в деле неприятельская конница втеснилась в сжатые ряды этой горсти бесстрашных воинов, разорвала их, - и каждый стрелец должен был драться поодиночке с неприятелем, в десять раз его сильнейшим. Этот неравный бой не мог продолжаться долго. В ту самую минуту как Милославский, подле которого бились с отчаянием Алексей и человек пя!ь стрельцов, упал без чувств от сильного сабельного удара, раздался дикий крик казаков, которые, под командою атаманов, подоспели, наконец, на помощь к Пожарскому. В одно мгновение опрокинутые поляки рассыпались по полю, и Кирша, с сотнею удалых наездников, гоня перед собой бегущего неприятеля, очутился подле того места, где, плавая в крови своей и окруженный трупами врагов, лежал без чувств Юрий Милославский. Запорожец соскочил с коня, при помощи Алексея положил Юрия на лошадь, вывез из тесноты и, доехав до Арбатских ворот, внес в один мещанский дом, который менее других показался ему разоренным. Оставив с ним Алексея, Кирша возвратился на поле сражения, но оно было уже совсем очищено от неприятеля. Пришедшие на помощь казаки князя Трубецкого решили участь этого дня: их неожиданное нападение расстроило поляков, и гетман Хоткевич, отступя в беспорядке за Москву-реку, остановился у Поклонной горы.