Фостер и Аллен считали, что они знают, что лучше для всех людей. Они считали Соединенные Штаты инструментом судьбы, благословленным Провидением. Это придавало им глубокую уверенность в себе и ощущение безграничных возможностей. Когда они жестоко обращались с другими народами, то утешали себя мыслью, что в конечном счете все это было во благо. Они чувствовали благородный, цивилизаторский призыв. "Исключительность" - мнение о том, что Соединенные Штаты имеют право навязывать свою волю, потому что они знают больше, видят дальше и живут на более высоком моральном уровне, чем другие страны, - была для них не банальностью, а организующим принципом повседневной жизни и мировой политики.
Во всем этом братья Даллес были едины со своими соотечественниками-американцами. Их взгляды были укоренены в американском характере. Они были чистым продуктом Соединенных Штатов.
Преувеличение угроз братьями Даллес также не было чем-то новым в американской истории. Теории заговора так же стары, как и Республика. Большинство из них предполагают наличие тайного заговора - католиков, евреев, мусульман, масонов, анархистов, банкиров, - который готовит мировую революцию. Фостер и Аллен видели такой заговор в 1950-х годах.
"Международный коммунизм - это заговор, состоящий из определенного числа людей, имен которых я не знаю, и многие из которых, как я полагаю, являются секретными", - заявил Фостер однажды в комитете Конгресса. "Они получают контроль над одним правительством за другим".
Никакая тайная группа не витала над странами и не манипулировала ими в 1950-е годы. Однако вера в это успокаивала американцев. Фостер помог убедить их в том, что их беды в мире отражают не разочарование миллионов людей или концептуальные провалы их лидеров, а слепую ненависть нескольких непонятных фанатиков.
Один историк назвал парадигму холодной войны "одним из наиболее мощно разработанных национальных нарративов в истории". По словам другого историка, она захватила американцев в пугающую эпоху, поскольку предлагала "всеобъемлющий способ понимания мира.... Страх служил эмоциональным клеем, который удерживал этот мир вместе: страх перед советским экспансионизмом, коммунистической подрывной деятельностью внутри страны, ядерной войной".
Теоретики разных эпох считали, что для сохранения сплоченности и внутренней силы нации нужны враги. Фостер глубоко верил в это. Он поощрял проекты "готовности", такие как строительство бомбоубежищ и проведение учений по борьбе с воздушными налетами, и доносил до людей масштабы угрозы, разрешив прямую телевизионную трансляцию испытаний ядерного оружия в пустыне Невада. Состояние страха, в котором находилась Америка в 1950-е годы, было для него не досадным побочным продуктом "холодной войны", а необходимым условием победы.
"Если не будет явной угрозы со стороны Советского Союза, - рассуждал он, - наша воля к сохранению единства и силы может ослабнуть".
Даже после того, как Фостер и Аллен всю жизнь служили делу экономического колониализма, они считали себя антиколониалистами. Они оправдывали применение насилия убежденностью в том, что их цель - раз в тысячелетие возникающее противостояние между цивилизацией и варварством - настолько трансцендентна, что оправдывает любые крайности. Многие американцы согласились с ними.
Фостер и Аллен привлекли США к партнерству с диктаторами в ряде стран мира, а в некоторых странах они вмешались, чтобы заменить демократические правительства тираниями. Тем не менее они считали себя паладинами свободы. По некоторым меркам, такой логический скачок превращал их в лицемеров. Они оправдывали его, применяя особое определение свободы. Оно не имело ничего общего с гражданскими правами или социальным обеспечением. В их понимании свобода была прежде всего экономической: страна, лидеры которой уважают частное предпринимательство и приветствуют транснациональный бизнес, - это свободная страна.
Это тоже отражало широко распространенное в Америке убеждение.
"Лишение индивида права собственности в пользу коллектива, даже во имя социальной справедливости, как это сделал бы коммунизм в абстрактном смысле, кажется американцам изначально неправильным - и это понятно, учитывая американский опыт", - писал после выхода на пенсию Пол Каттенбург, референт Госдепартамента по Индокитаю в 1950-е годы. "То, что это не кажется неправильным миллионам людей в мире, которые не разделяли американских щедрот и американского опыта и никогда не владели собственностью или чем-либо еще, очевидно, не поражает многих американцев".
Была еще одна составляющая свободы в понимании Фостера и Аллена: религия. Страны, в которых поощряется религиозная преданность и во главе которых стоят люди, находящиеся в хороших отношениях с христианскими священнослужителями, были для них свободными странами. Используя эти два критерия - отношение к бизнесу и отношение к религии - они нашли объяснение тому, почему они осуждали одни диктатуры, но не осуждали другие.
Сенатор Фулбрайт однажды пожаловался, что Фостер "вводит общественное мнение в заблуждение, запутывает его [и] кормит его чушью". Тем не менее, многие американцы были поглощены его рассказом. Оно соответствовало их собственным представлениям о жизни и истории.
Казалось, миру угрожают злоумышленники. Кто-то должен был их сокрушить. Фостер говорил американцам, что провидение наделило Соединенные Штаты этой миссией. Этими рассуждениями он затронул аккорды коллективной памяти, связывающие американцев с войнами с индейцами, войнами на полях, пограничными маршалами, перестрелками, морскими десантами на чужие берега и богатством судьбы. Его мир был очень похож на долину в фильме "Шейн" или на терроризированный городок в фильме "Высокий полдень": некогда мирное место, которому угрожает зло и которое нуждается в спасителе.
Американцы по своей природе не терпеливы. Когда мы сталкиваемся с проблемой или вызовом, наш импульс - действовать. Мы любим делать, а не понимать. Реальность не ограничивает наши амбиции. Более того, иногда мы склонны верить, что можем переделать реальность под свои нужды. Это еще одна национальная черта, которую прекрасно воплотили в себе Фостер и Аллен.
В качестве примера можно привести их подход к Вьетнаму. В середине 1950-х годов Уинстон Черчилль советовал своим американским друзьям признать, что Хо Ши Мин был непобедим, принять его победу и постараться извлечь из нее максимальную пользу. Братья Даллес не могли этого сделать, потому что они были американцами. На стороне Черчилля была только негативная, депрессивная, пораженческая реальность Старого Света. Фостер и Аллен рассчитывали на нечто более мощное - на гений Америки. Они верили, что огромные ресурсы, целенаправленная энергия, бесконечная изобретательность и огромная материальная мощь их страны позволят ей достичь того, чего не смогут достичь другие. Этот оптимизм, находящийся где-то между творчеством и бредом, был не просто своеобразным продуктом летнего отдыха с "дедушкой Фостером" и десятилетий работы в Sullivan & Cromwell. Он был и остается центральным элементом идеи Америки.
В некоторых странах американское нетерпение имело сильную политическую подоплеку. Например, Фостер и Аллен считали президента Гватемалы Арбенза отвратительным, но срок его полномочий заканчивался, и его, скорее всего, сменит более проамериканский деятель. Однако Фостер и Аллен не могли ждать. Упорядоченная передача власти в Гватемале показала бы, что избиратели страны могут выбрать социализм, а затем свободно вернуться к традиционному капитализму. Это подорвало бы модель холодной войны, которая исходила из того, что социалистическому влиянию необходимо противостоять, поскольку достижения социализма всегда необратимы.
Фостер и Аллен не могли допустить, чтобы история доказала их неправоту, и решили изменить ее. Выступать против реальных или воображаемых врагов, как это делали они, - типично американское поведение. Спокойно наблюдать за развитием истории - нет.
"К концу 1950-х годов Соединенные Штаты установили интервенционистскую политику с глобальным охватом", - пишет историк Одд Арне Вестад. "Жизнеспособными считались только те режимы, которые принимали американскую гегемонию во внешней политике и в стратегии развития, а некоторые "нежизнеспособные" государства осуждались за то, что они вольно или невольно открылись для коммунизма и тем самым спровоцировали вмешательство США". Даже в таких случаях, как Индонезия, где стратегия Вашингтона не сработала, сожаления были невелики. Для администрации Эйзенхауэра было важнее испортить шансы на успех левой стратегии развития, чем навязывать свою версию развития новым независимым странам".
Американцам часто трудно представить, как другие люди видят Соединенные Штаты, мир или саму жизнь. Фостер и Аллен являлись примером такого национального эгоизма. Эмпатия была за пределами их эмоционального диапазона. Сочувствие к огромным сложностям, с которыми сталкиваются лидеры развивающихся стран, потребовало бы от них считать этих лидеров независимыми агентами, а не инструментами советской власти. Навязчивое упрощение мира не позволяло им увидеть его богатое разнообразие. И в этом они были квинтэссенцией американского характера.
Их мировоззрение соответствовало эпохе. Американцы всего на несколько лет пережили травму Второй мировой войны, которая научила их ужасам глобальных конфликтов. Подстрекаемые Фостером, Алленом и другими людьми в Вашингтоне и за его пределами, они проецировали преступления своих врагов во Второй мировой войне на Советский Союз. Поскольку Япония напала на Соединенные Штаты без предупреждения, они предполагали, что Советский Союз может поступить так же; поскольку Гитлер использовал переговоры как тактику, дающую ему возможность начать войну, они презирали дипломатию.