Не говоря уже об эффективности беспилотников, этот конфликт также предоставил возможность проверить, как информационные операции под руководством государства могут быть использованы на поле боя. В частности, как различные информационные инфраструктуры в Армении и Азербайджане могли повлиять на то, как изображался конфликт? По данным неправительственной организации Freedom House, Армения имеет более открытый подход к доступу в Интернет по сравнению с Азербайджаном. Однако эта открытость может быть использована против Армении. Действительно, способность Азербайджана доминировать в социальных сетях почти наверняка имела большее отношение к решению Баку использовать кибератаки на Армению, одновременно подавляя своих критиков внутри страны и непосредственно беря под контроль свои пропагандистские усилия в Интернете. В результате этого более открытый подход Армении к свободе сети был подавлен, и страна стала уязвима к атакам типа "распределенный отказ в обслуживании", которые сделали недоступными многие турецкие и азербайджанские сайты и создали проблемы с доступом к TikTok.
Учитывая хаос, который могут создать подобные атаки, спецслужбы неизбежно потратили немало времени на то, чтобы понять, как приспособиться к тому, как гражданские информационные инфраструктуры радикально изменили социальное взаимодействие. Опасение заключается в том, что эти новые технологии будут способствовать формированию "встроенной пятой колонны, где каждый человек, сам того не подозревая, будет вести себя в соответствии с планами одного из наших конкурентов". Это имеет военное измерение, когда замешательство дома может быть использовано для получения стратегического или тактического преимущества в войне (Chotikul 1986; Thomas 2004). Один из способов, с помощью которого вооруженные силы пытались справиться с проблемами, возникающими в результате подрывной деятельности, заключался в том, чтобы попытаться ускорить скорость принятия решений. Это позволило бы им действовать быстрее, чем те, кто пытается подорвать сплоченность внутри страны. Для западных вооруженных сил это означает интеграцию существующих государственных структур, доктрин и цифровых платформ с подразделениями, отвечающими за проведение воздушных, наземных, морских, кибер- и информационных операций. В Великобритании надеются, что эти разрозненные сферы военной и правительственной деятельности могут быть объединены для оказания согласованного политического воздействия с высокой скоростью, чтобы получить "информационное преимущество". Тем не менее, неясно, как мы можем реалистично представить себе "информационное преимущество", когда гиперсвязь, информационная перегрузка, вездесущее наблюдение и разрастающиеся социальные сети способствуют возникновению среды, не требующей доверия.
Если смотреть через призму этих бюрократических структур, то опыт войны по-прежнему определяется тем, как организованы вооруженные силы. Однако если смотреть на опыт войны через призму военных, то полезным способом осмысления опыта в цифровых условиях является "измерение". Например, Лоуренс Скотт утверждает, что цифровые технологии меняют человеческий облик до такой степени, что мы становимся "четырехмерными". Он утверждает, что
Четвертое измерение не располагается аккуратно над или по другую сторону вещей. Оно не является пристройкой к чердаку. Скорее, оно искажает старые измерения. Так и с оцифровкой, которая больше не является пространством, в которое мы входим и из которого выходим по телефонным линиям. Сам старый мир приобрел, по сути, четырехмерность. (Scott 2015, p. xv)
Даже если у вас нет аккаунта в Facebook, компания может похвастаться 2,91 миллиарда активных пользователей, у которых он есть. В этих условиях и с учетом уровня глобальной связи наше подсознательное повседневное взаимодействие с миром полностью опосредовано цифровым опытом. Это происходит независимо от того, записывают ли пользователи момент и загружают его в Facebook или организуют социальную встречу - даже с людьми, которые не пользуются социальными сетями, - с помощью своего смартфона. С нашей точки зрения, это новое и плодородное пространство, в котором процветает война. И все же военные продолжают пытаться осмыслить этот опыт через бюрократическую призму, выраженную в их организационных структурах и доктринах. Хотя это позволяет поддерживать способ видения, который привилегирует военную версию реальности, поддерживает устаревшие военные культуры и сохраняет доктринальную чистоту, это не помогает осмыслить войну так, как она может быть понята обществом в целом.
Таким образом, стремясь избежать этих военных конструкций, мы прямо отказываемся от клаузевицких определений войны. Применение насилия не находится под исключительным контролем государства или военных. Стратеги и военные могут предпочесть определять войну как продолжение политики другими средствами. В отличие от этого, в "Радикальной войне" мы стремимся понять, как политическое насилие обретает смысл в круглосуточной, всегда онлайн-среде. Используя этот более широкий подход, мы можем исследовать, как знание о войне превратилось в борьбу за контроль над отношениями между данными и вниманием. Наш анализ, следовательно, децентрирует поле битвы, направляет наши основные проблемы в сторону от военной стратегии, а вместо этого продвигает нас к теории знания о том, как мы можем знать войну в сетевом, высоко опосредованном мире.
Чтобы заменить жесткую клаузевицкую модель войны, мы предлагаем составить карту политического насилия по трем измерениям, которые мы обозначили как данные, внимание и контроль:
1. Данные: подразумевает интенсивное подключение к сети и информатизацию (см. Приложение) боя. Это порождает огромные объемы данных, которые позволяют использовать многочисленные, одновременные, беспорядочные и оружейные траектории данных, создавая случайные архивы и новые человеко-машинные конфигурации восприятия. В этих контекстах данными может быть любая информация, лишь бы она была выражена в цифровой форме. Они формируют то, как войны используются в качестве "уроков" и продолжают (де)легитимизировать текущую/будущую стратегию. Это создает:
2. Беспорядок внимания, который загромождает и запутывает то, что Пол Вирилио (2009) называет "серой экологией", поскольку перестраивает отношения между знанием, пониманием и полем боя. Это создает кризис репрезентации, который фрагментирует интерпретации, еще больше подрывая правдивость и эффект нарративов в условиях пост-доверия. Это, в свою очередь, переводит борьбу за архивы (добычу и владение ими) в рамки борьбы за память и историю, открывая пространство для художественных и гражданских интервенций, которые бросают вызов и пересматривают наше представление о войне и ее отношениях с правами человека/законными правами. Это одновременно позволяет и требует новых форм:
3. Контроль, требующий новых информационных инфраструктур (см. Приложение) и методов наблюдения. Они влияют на инвестиции и создают новые режимы ситуационной осведомленности, которые формируют и управляют опытом участников сражения, используя смарт-устройства на новых полях боя. Напряжение, связанное с боем и тем, как участники вовлечены в онлайн, бросает вызов тому, как мы определяем экспертизу и производство знаний о войне в обществах XXI века.
В остальной части этой главы мы исследуем запутанное и непрозрачное проблемное пространство, возникающее в результате взаимодействия между подключенными технологиями, человеческими участниками и политикой насилия. Наша цель - рассмотреть войну и ее репрезентацию в XXI веке и выявить некоторые из основных проблем, составляющих то, что мы называем новой экологией войны. Мы делаем это в связи с данными, вниманием и контролем - центральными организующими измерениями "Радикальной войны".
Данные
Время - это множитель данных. В одну минуту в 2020 году Zoom принимал 208 333 человека, YouTube добавил 500 часов видео, а Instagram разместил 347 222 истории. Радикальная война становится возможной только благодаря информационным инфраструктурам, от которых она зависит. Как показывает пример нападения на мечеть в Крайстчерче, приведенный в начале этой главы, эти инфраструктуры вездесущи и работают в таких масштабах и с такой скоростью, которые раньше были невозможны. Информационные инфраструктуры, представляющие собой совокупность людей, знаний, процессов, организаций и технических систем, создаются из "средств и услуг, обычно ассоциирующихся с Интернетом", и включают "системы, обрабатывающие и транспортирующие данные внутри и за пределами национальных границ" (Bowker et al. 2010). Теперь эти информационные инфраструктуры распространяются от наших рабочих мест до IOT. Это привело к процессу "датафикации", в ходе которого все аспекты жизни превратились в онлайн-точки данных, поддающиеся количественному измерению. На них распространяются новые формы власти, которые могут осуществлять "те, кто имеет доступ к базам данных, вычислительным мощностям и опыту обработки данных" (Andrejevic 2014, p. 1676; Livingstone 2019, p. 171).
Датафикация возникает из процессов партисипативного наблюдения (см. Приложение). Если кто-то владеет смартфоном или подключенным устройством, его просят зарегистрировать его у своего оператора связи. В результате мгновенно создается профиль, который является первым шагом к тому, чтобы стать цифровой личностью. Люди могут создавать несколько учетных записей. Следовательно, вполне возможно, что цифровых личностей в мире больше, чем реальных людей. Люди охотно становятся цифровыми личностями, потому что получают доступ к товарам и услугам, которые иначе были бы им недоступны. Компромисс заключается в обмене информацией, которую люди предоставляют о себе: местоположение, история поиска, личность, сексуальность, контакты, личные отношения и так далее. Это облегчает новые информационные траектории, которые изменили современные отношения власти между людьми, технологиями и их опытом работы.