- Какой показухи! - возмущенно вскрикнул Голов. - Такого за мною не водится.
- Спокойно, Алексей Михайлович. Вас нетрудно понять: после происшествия на хозяйственном дворе, я говорю об этом без иронии, вы в себя еще не пришли. И тем не менее позвольте заметить, что сегодня вы по меньшей мере были необъективны. Кстати, со старшиной вы тоже не проявили достаточной чуткости. Он еще не так стар, как, например, я.
- Он слеп, товарищ генерал. Вы видели сверхсрочника, старшину заставы, в очках?
- Решили уволить?
- Безусловно!
- Знаете, что мне в голову пришло?
- Скажите.
- Давайте условимся: в ближайший свободный день устанавливаем бегущую фигуру, ну, мишень номер восемь. Холода - на огневой рубеж с автоматом Калашникова, ваш китель вешаем на мишень. Если старшина промахнется, без промедления увольняем. Согласны?
- Что вы!
И тогда Михеев захохотал, хлопая себя по бокам и потряхивая плечами:
- Китель жалко... Вот это да!.. А его, старшину... не жалко. Уморили, Алексей Михайлович... Впрочем, - он согнал смех, - все это шутки. Старшина есть старшина, и если вы пришли к решению взять молодого, дело хозяйское. О жилье для него не забудьте побеспокоиться, о работе тоже.
- Разрешите отправляться?
- Всего хорошего.
Поздним вечером Голов возвращался домой. Из головы не выходило пережитое за день. Ему казалось, что генерал, хотя и говорил резко, не все выложил и за сказанным был потаенный смысл, которого он, Голов, не уловил, но угадывал чисто интуитивно. Светила луна. Впереди, над асфальтом, еще хранившим дневное тепло, толклись комары. Время от времени набегавшие тучи закрывали луну, и тогда резче горели фары, далеко впереди себя пробивая темень.
Машина, выбежав на пустынный теперь асфальт, понеслась с большой скоростью. На неровностях покачивало, и мягкие эти толчки успокаивали.
Скоро показались освещенные домики городка. Машина резко свернула вправо, полоснув светом по чьему-то крыльцу, по частоколу штакетника, над которым высились тонкие стебли мальвы.
Как молния, перед машиной пронесся кот, и Голов досадливо чертыхнулся. Возможно, кот был сер или огненно-рыж, все равно настроение сразу испортилось. А до сих пор сам ведь обычно посмеивался над женой, если она иногда с полпути возвращалась только потому, что дорогу перебежала черная кошка или кто-то перешел с пустым ведром.
Дверь веранды Голов рванул на себя так, что обе створки раскрылись и брызнули осколки стекла. И тогда он с еще большей силой грохнул дверью, закрывая ее. Выбежала жена. В темноте он не видел ее лица, знал, что застыло на нем выражение испуга и готовности услужить.
Он прошел в квартиру без слов, прямо на кухню, сбросил с себя гремящий солдатский плащ.
- Приготовь чаю, - сказал, как приказал.
- Сейчас, Леша. Я сейчас. Пока умоешься, все на столе будет.
Холодная вода успокоила. Голов почувствовал бодрость, улыбнулся, повесил полотенце, в предвкушении хорошего ужина подмигнул:
- Однако для плепорции не мешало б...
Жена его поняла с полуслова:
- Я мигом, Леша. - С необыкновенной резвостью достала из холодильника бутылку "Арарата", поставила стограммовую рюмку. - Устал?
- Наливай. Себе тоже, - добавил, давая понять, что не сердится.
Жена просияла. С той же проворностью налила и себе полрюмки, выпила. Ее лицо сразу покраснело, увлажнились глаза.
Голов медленно потягивал коньяк - он знал толк в нем, пил маленькими глотками, стараясь не глядеть на голову жены, утыканную бигуди. Когда-то у нее были прекрасные волосы, каштановые, густые, теперь они поредели, и приходилось прибегать к спасительным завитушкам. Нечто вроде жалости шевельнулось в груди.
Он себе налил еще полрюмки, жене подлил.
- Много, - запротестовала она.
- Пей!.. В малых дозах коньяк - эликсир жизни.
Она деланно засмеялась:
- Ты скажешь.
- Пей!
- Ой, Лешенька...
- Ну!..
Она выпила и поперхнулась. Долго откашливалась, вздрагивая всем телом и выпучив глаза.
- Питух... - сказал насмешливо.
- Ты же заставляешь.
Он смягчился. Его всегда обезоруживала ее покорность.
- Ладно, мамочка, не обращай внимания, я сегодня не в форме. Генерал... А тут еще и Суров, будь он неладен.
- Зачем ты так? Он хороший, Суров.
- От хороших жены не убегают.
- Еще как! - Выпив, она осмелела. - Еще как уезжают! Сдуру, конечно. Потом жалеют. Глупая она, Вера. За Суровым любая с закрытыми глазами на край света...
Голов пить больше не стал, поднялся, засунув руки в карманы, спросил, пряча насмешку:
- Говоришь, любая?
- А то нет?
- И ты?
- А что я?
- Тогда не теряй времени, валяй к Сурову, пока Верка не опомнилась. Давай, давай.
Жена, обычно сносившая все его резкости безропотно, с той покорностью, какая вынуждала его извиняться, с молчаливым удивлением, точно жизнь свела их впервые, заглянула мужу в лицо, поднялась, и горестная улыбка тронула ее еще не старые, строго очерченные губы.
- Годы не те, Алексей. Ушли мои годы не знаю на что. А то бы пошла к Сурову, ей-богу, пошла бы!
- Что с тобой, Фрося?
Убирая со стола, она с тою же не сходящей с уст грустной улыбкой, словно рассуждая с собою вслух, продолжила начатое:
- Другим кажется, что ты меня осчастливил, дом, говорят, полная чаша, денег, известно, хватает, каждый год на курорты...
- На курорт, надо говорить.
- Спасибо, Леша, хоть под старость стал ты меня грамоте учить, бывшую официантку. А то ведь сколько живем - тебе безразлично, как я существую. Выходит, была официанткой в рабочей столовке на Пересыпи, а потом при тебе в той же должности. Ты и привык: Фрося сварит борщ, нажарит котлет, приберет, Фрося постирает - все Фрося...
Сидя на подоконнике у открытого окна, Голов слушал жену, не перебивая, - пускай выговорится. В ее словах было много неприятной для него правды, он хотел быть объективным, но подспудно выпирала обида: чего еще надо ей? Зарплату приносит всю, не пьет, чистоплотен в отношениях с женщинами. Разве виноват, что работа без остатка поглощает все время? Не может же, руководя важным делом, возложить на себя стирку, уборку и еще черт знает какие обязанности. Не сдержался от едкой колкости:
- Складно. Со слезой во взоре.
- Стыдно! - вскрикнула она. - Ты же... - Она уронила чашку, и та со звоном разбилась.
Голов нагнулся за черепками, у него покраснел затылок.
- Скажи на милость, я и не подозревал в тебе столько душевных рефлексий. Уйму лет прожито под одной крышей в неведении, и лишь сегодня, и то волей случайных обстоятельств, просветился. Ну и ну!..
Жена выждала, пока он собрал осколки:
- Думаешь, удивил своим хамством? Давно знаю, что ты меня не уважаешь, одного себя.
Голов сделал протестующий жест рукой:
- Инсинуация! Ложь.
- Не уважаешь, - повторила упрямо. - А я вот уважаю в тебе хорошего командира, с характером. Должность у тебя ответственная, и ты не тряпка, настоящий ты, Алексей. Недаром лучшая часть в округе, и дисциплина строгая, и боевая на высоком уровне.
- Ого! Ты в курсе дела.
- А ты как же думал! В своих женах недаром командиры боевых подруг видят. А я тебе жена, спутник. - Она тяжело вздохнула, спазматический всхлип сотряс ее всю. - Только не люблю тебя, Алексей, - произнесла через силу. Не за что. Для государственного дела - хорош, для меня хуже чужого.
Она хотела уйти, но он ее удержал:
- Постой, Ефросинья, наговорила семь верст до небес - и ходу. Чего ты хочешь?
- Теперь уже ничего.
- Хочешь поменяться ролями?
- Глупости, - устало сказала она. - Поздно. Спать пора.
- Успеешь. Ответь, чего ты хочешь?
- Раньше хотелось, чтоб ты меня человеком считал, боевой подругой, а годы прошли - привыкла. Вроде как на нелюбимой работе, когда уже поздно квалификацию менять. Она смахнула слезу: - Не нужно об этом. Очень тебя прошу.