- Значит, взяли быка за рога, - улыбнулся генерал. - А мог бы он вас.
Шерстнев вдруг почувствовал себя просто, свободно с этим седым доброжелательным человеком, который немного времени тому назад казался ему страшным и недоступным.
- А мы ему по рогам, товарищ генерал.
- И не жаль?
- Как не жаль! Ребята его с сосунка растили, - сказал виновато. Вспомнил бездыханного Жоржа, теперь дыбившегося горой на хозяйственном дворе, и что-то стиснуло грудь. - Пускай бы жил.
Генерал пожал плечами:
- Как это в вас совмещается? Не пойму.
- Что?
Лицо генерала хранило удивленное выражение. Он прошелся по канцелярии, заложив за спину тощие руки, переплетенные утолщенными синими венами, старый добрый человек, облеченный большой властью и еще большей ответственностью. Возраст подчеркивали опущенная книзу бритая голова, складочка дряблой кожи под подбородком, медленные шаркающие шаги.
- Вот что, солдат. - Михеев остановился перед Шерстневым. - Поступок ваш заслуживает всяческого поощрения. - Лицо генерала потеплело, лучики морщин побежали от глаз к вискам. - Поощряю вас десятью сутками отпуска, без дороги.
- Служу Советскому Союзу!
- Только не по-пластунски...
- Виноват, товарищ генерал, сболтнул.
- Слишком часто сбалтываете. Вели вы себя утром премерзко. Безобразно себя вели и за это наказаны. Неважно служите, Шерстнев. Пройдут годы, а они быстро пролетят, даже не заметите, появятся семья, дети, захочется рассказать им о службе в погранвойсках. Что расскажете? О гауптвахте, непослушании, дерзости? Или о зеленой фуражке, которую обязательно припрячете? Нам всем оказано самое высокое доверие. Подумайте, оправдываете ли его своим поведением. Одной зеленой фуражки недостаточно. Строите вы из себя эдакого шалопая, развеселого вертопраха. А вам совсем невесело, молодой человек. Подстегиваете себя. - Генерал снова мерил канцелярию короткими шагами, но теперь уже четкими, по-военному энергичными. И голову держал прямо.
Вечерело. Из сада долетал тоскливый крик горлинки. Солнце раздвинуло облака, и сияющий поток розового света залил стену канцелярии с висящей на ней топографической картой, письменный стол с надраенной до блеска снарядной гильзой-пепельницей.
Пока генерал ему выговаривал, Шерстнев стоял молча, уставившись куда-то пониже лица со щеточкой седых усов, и плохо соображал, о чем ему говорят. Одно понимал - ругают. В голове мельтешилось разное: отпуск, Лизка...
- Свободны, - сказал Михеев. - Можете идти. Позовите ко мне начальника заставы.
- Есть, позвать начальника заставы!
Когда Суров вошел, генерал его встретил словами:
- Сложный малый.
- Шерстнев?
- Добрые поступки нужно поощрять, товарищ капитан. Я этому отроку разрешил десять суток отпуска... Без дороги... Вот какая петрушка получается, капитан. - Михеев сел на стул у открытого окна, потянул носом: Пахнет как! Маттиолы. Незаметный цветок... Вот тебе и незаметный!.. Боевой расчет провели?
- Так точно, товарищ генерал.
- Садитесь, Суров. За день набегались. - Он усмехнулся: - Не попадайся на глаза начальству - бегать заставит. Оно всегда так, когда начальство нагрянет.
- Куда денешься, товарищ генерал! - Суров уселся на табурет, с которого минуту назад поднялся Шерстнев. И подумал, что генерал неспроста пригласил.
Михеев смотрел в окно. Небо снова заволокли облака. Темнота еще не пришла, но блеклые тени уже закрадывались в углы канцелярии.
- Трудная служба на пограничной заставе, - сказал Михеев, вероятно подытоживая какие-то свои мысли. Взглянул снизу вверх: - Жена пишет?
- На службу не жалуюсь, товарищ генерал.
- А вы?
- Что я?
- Пишете жене?
Нехотя ответил:
- Изредка. - И спросил, переставляя снарядную гильзу на край письменного стола: - Ужин сюда подать?
Михеев взял прут, вырезанный днем в Дубовой роще, похлестал им по ножке стула.
- Пока никуда. Где Голов? - Михеев надел фуражку.
- В ленинской комнате. Проводит беседу с личным составом.
В эту минуту вошел Голов. Побритый, начищенный и наглаженный, слегка возбужденный после беседы с личным составом.
Михеев разрешил Сурову заниматься своими делами. Капитан вышел.
- Ну что, Алексей Михайлович, вам домой пора, - сказал генерал, погладив бритую голову. - Завтра проверку начнем, во второй половине дня. Окружная комиссия приедет утренним поездом. Распорядитесь насчет машины. И вообще, если у вас на шестнадцатой нет других дел, можете отправляться.
- Слушаюсь.
- Поезжайте, подполковник. Да, кстати, - он по-стариковски пожевал губами, - спасителю вашему я разрешил краткосрочный отпуск... Вы сами-то как с ним?..
Голов смешался, вопрос был поставлен прямо, и он, подполковник, не был к нему подготовлен. Слукавил:
- Не понял вопроса.
- Выходит, вы теперь в долгу у солдата - он вам жизнь спас. Если не в буквальном смысле, то во всяком случае избавил от серьезного увечья. Вот и разберись, где здесь собака зарыта! - Михеев сухими, слегка утолщенными в суставах короткими пальцами перебирал звенья часовой цепочки, как четки, быстро.
Голов вопрошающе глядел в бритый генеральский подбородок, начавший к вечеру слегка серебриться, на ряды орденских колодок.
Михеев глядел в окно, в полосу света, где, накапливаясь, роилась всякая мошкара, бились в оконные стекла ночные мотыльки, оставляя пятна пыльцы. Он тоже силился постичь душевные качества своего будущего преемника и не мог понять, то ли подполковник кокетничает, играя в железобетонного, непробиваемого, или он в самом деле так сух.
Тяготясь затянувшимся молчанием, Голов тоже прошел к окну, спросив разрешения, придвинул табурет поближе к Михееву, сел, положив фуражку на край стола.
- Хочу вас спросить, если позволите, - заговорил он, вновь обратив взгляд к генералу.
- Позволяю.
- Как бы вы поступили в подобной ситуации, случись такая околичность с вами? Обо мне говорят, что я слишком резок и скуп на поощрения. Даже Суров... Но такой у меня стиль...
Михеев взял со стола латунную гильзу, принялся ее молча рассматривать даже очки надел, чтобы лучше видеть, - повертел ее в руках и водворил на место.
- Видите ли, Алексей Михайлович, стиль стилю рознь. То, что вы называете этим словом, еще не есть стиль и не есть система взглядов, поступков. Это скорее бессистемность.
- Не понимаю. - Голов покраснел, будто его поймали за списыванием решенной задачки у соседа по парте. - Что значит бессистемность! Можно, разумеется, интерпретировать по-разному, придать тому или иному вопросу вольное толкование...
- Я так понимаю, что во всяком стиле, во всякой системе нужна еще и душа!
- Относительно моей души многие заблуждаются. Я вовсе не обязан обнажать душевных рефлексий перед солдатами. Шерстнева награжу, вернее, отблагодарю от себя лично, прекрасно понимаю, что заслужил он не простой благодарности. - Голов нервно хрустнул пальцами.
- Ну что ж, справедливо, - сказал после раздумья генерал. - И вот что...
Голов поднялся, почувствовав новую интонацию.
- Слушаю вас.
- Мне сдается, что вы сверх меры опекаете несколько застав, в том числе и эту. Сели, образно выражаясь, верхом на несколько подразделений и пришпориваете, гоните вперед. Зачем? Во имя чего? Шестнадцатая, например, лучшее подразделение в вашем отряде.
- У меня иное мнение.
- Позвольте каждому из нас остаться при своем! Суров упрям, но очень честен, к делу ревностен. Вы обратили внимание, как уважительно к нему относится личный состав?
- Либеральничает. Голоса не повысит.
- За то и любят, - живо подхватил Михеев. - За таким командиром люди пойдут, куда поведет. Нравится мне Суров, не скрываю.
Голов поднялся:
- Можно ехать?
Поднялся Михеев.
- Позвольте закончить.
- Слушаю.
- У вас неважно с дисциплиной и службой в нескольких подразделениях. Вот их и будем проверять. Показухи же не нужно ни государству, ни нам.