Мы переглянулись и отворили легкую стеклянную дверь. И заметили разом, что при сем присутствует и цельнометаллическая. Только на отшибе, распахнутая до самой кирпичной стены.
После солнечного света, голубых небес, в вестибюле, куда попали, показалось серо и уныло, как в нежилом помещении. Но пригляделась - справа блестит полировка барьера перед вешалками гардероба, слева сияют светлые озерца тоже полированных круглых столиков у широкого кожаного дивана приятного горчичного цвета. А на тумбочке, чуть вдали, под картиной, изображающей море и скалы в голубой полдневной дымке, тоже очень впечатляюще смотрится букет белой черемухи в пронзительно синей, кобальтовой вазе. Невольно возникло, по крайней мере, у меня, чувство некоторого малоприятного смущения ото всей этой удобной, выверенной обстановки, предназначенной другим... Да, собственно, я ведь уж точно явилась туда, куда меня не звали...
И очень как-то правильно, своевременно прозвучал чуть сбоку строгий вопрос, произнесенный женским голосом:
- А вы, гражданочки, куда, к кому?
Маринка принялась объяснять, что её, то есть нас, ждет директор Удодов Виктор Петрович...
- Ваши документы! - тетя в белом халате, в белой косынке, из-под краев которой выбились рыжие, явно крашеные кудри, проянула к нам требовательную руку с маникюром на широких ногтях коротких пальцев. Маринка положила в неё свой паспорт, а я... я порылась в сумке и ничего не обнаружила, кроме редакционного удостоверения. И в тот миг, уж не знаю почему, сообразила удостоверение не вынимать, сохранить свое инкогнито. И как же опять правильно я удержалась от саморекламы! И как же замечательно, что эта несгибаемая тетка-дежурная оказалась крепче стали и не поступилась принципами! Маринка вынуждена была идти на встречу с директором одна. Я же села в вестибюле и уставилась в широкое низкое окно, зарешеченное, как и все подобные окна, аккурат после исторического решения идти нам всем победным шагом в светлое капиталистическое будущее. Но тетке, видно, затосковалось в одиночестве среди крюков для одежды, и она произнесла, вроде, вовсе не обращаясь ко мне:
- Всякие люди бывают. Всякого от них ждать можно, чего и не ждешь вовсе.
Я почувствовала, что моментик весьма подходящий для рекогносцировки местности, что поддельно-рыжую блюстительницу распирает от желания высказать нечто заветное, и равнодушным тоном произнесла:
- Как же это так у вас... красота кругом, порядок, а пожар случился?
- А так и случился, - тихонько пробормотала враз посмирневшая женщина. Где и случаться, как не у нас... А только если кто за правдой придет, тот эту правду ни в жизнь не найдет...
- Какую правду? О чем вы?
- Какую-какую... Правда всегда одна. Остальное - лузга, сор... Маленький человек нынче и стоит копейку. Да и всегда так было. А кто в силе, тот любой закон в свою сторону повернет...
Она умолкла, потому что мимо, от лифта прошли три старые дамы в почти одинаковых серо-бежевых плащах давно исчезнувшей моды, но, я заметила, при серьгах в дряблых мочках ушей, при кольцах-бусах.
- Хорошо, должно быть, тут живется старым людям, - сказала я. - Правда ведь?
- Охо-хошеньки, - отозвалась дежурная, - они же, бедолаги, не от хорошей жизни тут. У кого родня вся повымерла, у кого лета огромные... Вот и отдали свои квартиры, променяли на здешнее местечко, где их кормят, обмывают. От добра в приют не идут! Я вот тоже как здесь очутилась? Теснят нас, русских, в Казахстане. Москвой прельстилась, а и в Москве... всякого навалом. И тут самое первое - чего ни увидишь, про то молчи. Тогда, может, и выживешь... А так-то тут все по-культурному. По-культурному. Вон даже мне надо маникюриться и лицо в порядке держать... Тишина, покой...
- Какая же тишина? Какой покой, если сгорел человек? - настырничала я.
- Сама себя сожгла эта старуха, у нас тут всем известно, что сама себя!
Мне показалось, в её глазах мелькнула усмешка. Ключом, который держала в руке, почесала свою подкрашенную бровь. И тихо спросила:
- А вы кто? Родственники этой сгоревшей?
- Дальние, - соврала я.
- Все равно одна кровь... А тут говорили, никого у неё нет... И вышла старушка нипочем...
- Как, как?
- Нипочем. Для тех, кто в Бога не верует... Кто греха не боится, а Господь-то...
И умолкла, жестко поджав губы. Мимо нас мелькнула женщина в белом халате, с легким звоном отворила входную дверь, крикнула:
- Анатолий Евгеньевич! Вас к телефону!
Обратно она шла медленно, дав разглядеть свою стройную фигуру, яркое лицо с темными, так называемыми бархатными глазами, маленьким, изящным носиком. В ней было много от Элины Быстрицкой...
- Думаешь, сколько ей лет? - спросила гардеробщица-дежурная.
- Ну, двадцать семь...
- Прибавь ещё шестнадцать...
- Да вы что! И на Быстрицкую как похожа, на актрису.
- Ее и зовут у нас Быстрицкая. Когда какое начальство приезжает - её сейчас же на первый план.
- Кем же она тут у вас?
- Отделом кадров заведует. Тоже приезжая, не москвичка.
Крупным шагом, несколько запыхавшись, прошел внутрь вестибюля Анатолий Козинцов. Подниматься по лестнице не стал, нажал кнопку лифта.
С лестницы, по ковровой дорожке сбежала Маринка.
- Пошли! - произнесла она так, что я сразу поняла, как ей не терпится рассказать о своем разговоре с неизвестным мне Удодовым, хозяином и повелителем всей окружающей флоры и фауны.
Мы вышли из помещения на тот же яркий свет майского молодого солнца, домаршировали до калитки, открыли и закрыли её за собой. И только после этого Маринка выдохнула:
- Ничего нельзя понять! Кроме одного - директор удивился, что я такая молодая. Он, наверное, думал, что я старинная подружка Мордвиновой... ОН так и спросил: "Вам же, вроде, много лет? Или вы... не вы?!" Еще он сказал, что скорее всего Мордвинова сама себя сожгла. Пожар возник оттого, что кто-то включил всухую кипятильник и повесил на шкаф... Кипятильник раскалился... Вот и пожар. Это вполне могла сделать сама Мордвинова. Он так говорит. Все-таки хотя и ясная у неё была голова, но от минутной забывчивости никто не застрахован. Логично?
- Логично.
- О Сливкине и даче сказал, что в те дни, когда Мордвинова и Сливкин обо всем этом договаривались, его здесь, в Доме, не было. Лежал в больнице с язвой. Но Сливкин, говорит, их спонсор. Он ни в чем не нуждается, тем более в старой даче. Сам помогает.