И, все-таки, как же оказалась велика моя и Маринкина тоже кондовая вера в то, что убить человека не так-то просто даже и в наше "бандитско-мафиозное время", в то, что настоящие убийцы не будут звонить по телефону и предупреждать. Ну не может, не может происходить все это в открытую! Я так и сказала ей. И она со мной согласилась. Ну хотя бы потому, что мы одни и те же книжки Конан Дойла читали, и Сименона, про Мегрэ. В конце концов решили, что не следует придавать уж очень большого значения ночному звонку. Возможно, это звонил тот самый Сливкин, который заполучил дачку от Мордвиновой при невыясненных сомнительных обстоятельствах за месяц до её гибели и теперь психует. Понимает, что правда вот-вот всплывет. Небось, врет, что в Бразилию уехал.
- Давай спать. Утро вечера мудренее, - сказала я Маринке. - Разберемся! Как Олежек?
- Лучше, температура спала. Вечером навернул целую тарелку тушеной капусты с сосиской.
- Ну и прекрасно. Спи.
- Ладно. Я так устала-а... Павлуха, слава Богу, трезвенький... "розовый период"... Весь вечер Библию читал: "И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их; и вот, все - суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем."
- Опять депрессия у него?
- Наоборот, как ни странно! Нравится ему знать, что все суета сует, и не суетиться особенно. Это мое предназначение. Ну жалко мне его, выбила жизнь из колеи. А разве его одного? Это я уже так утешаюсь... Ладно, ложусь, завтра мы с тобой, не забыла? - будем вместе с нотариусом открывать квартиру Мордвиновой... Вот чудеса! Мир приключений! Черная магия! И не снилось даже, чем придется заниматься... Пожар, смерть, и мы с тобой входим в обгорелую квартиру...
Не успела ничего ответить. Меня схватили и поставили с ванную прямо в тапках. И ещё включили душ, чтоб я намокла прямо в халате. Такие у братца Митьки шуточки. Ему девятнадцать. Он живет в мире больших волнений в связи с летней сессией, необходимостью совместить её с подработкой в ночной лавчонке или грузчиком в речном порту. Он умеет, воткнув в уши штучки от плеера, учить математику-физику, ходить по улицам, ездить в метро... Я стараюсь даже не намекать ему о каких-то своих сложностях, неприятностях... Пусть живет своей жизнью. Пуст радуется, сколько может. Так я вот рассудила после того, как насмотрелась на вчерашних мальчишек, вернее, на то, что осталось от них после Чечни. Теперь вот ученые дяди по черепам пробуют установить который из них Иванов, а который Сидоров...
Я, было, прилегла и выключила свет, приготовилась спать. Но - не вышло. Может, отчасти и потому, что заныла-загудела сирена на чьей-то потревоженной машине... Пока-пока стихло... Но сон так и не пришел. Вместо него возникло решение - посоветоваться с Одинцовой, Шайбой по-школьному. Почему "Шайба"? уже не помню. Но девочка была и впрямь крепенькая что с виду, что в деле. Жила и училась строго по расписанию. Возможно, всем процессом созидания из девочки классного специалиста руководил отец, хоккейный тренер. Она сразу после школы поступила на юрфак. Рассказывали, охотно консультирует своих друзей и подруг. Разумеется, бесплатно. Считается хорошим адвокатом.
Мне прямо приспичило немедленно набрать её номер и позвонить, и спросить, как, что за мутное дело с гибелью в огне старой актрисы Мордвиновой, и есть ли хоть какая-то угроза Маринке... Я нашла номер телефона Одинцовой в своей старой записной книжке и уже, было, сняла телефонную трубку...
Однако усовестилась: стрелки часов черным по белому урезонивали: "Третий час ночи! Нельзя звонить в такое время! Стыдно!"
Я их послушалась, рассудив, что уж в семь точно можно. То есть остается четыре часа всего-навсего. Почти столько летит, кстати, самолет до Новосибирска, где бастующие ученые несут забавный такой плакатик: "Рыжий, рыжий, конопатый, подавись моей зарплатой!" А рыжий-конопатый хоть бы хны... Ох и в интересное время мы, однако, живем... Рыжие чужестранные коровы ходят по голубому телеэкрану, тянут морды, мычат с рекламной навязчивостью - "Му-у!" Чтоб какой-то "Милки Уэй" мы немедленно неслись всем стадом хватать-покупать и совать в рот...
Все-таки, я, прижавшись к теплому коровьему боку, уснула... А проснулась, когда на часах было половина восьмого. Ругая себя на чем свет стоит, схватилась за телефон... Мне сразу повезло - трубку взяла Шайба.
- Мила! Милочка! Мне обязательно надо с тобой переговорить! Прямо сразу! Где скажешь, туда и прибегу. Ты же от меня где-то близко? Верно?
Она, великолепная, замечательная, согласилась сразу же. Через полчаса мы сидели с ней на скамейке заднего двора нашей школы, где в этот час было пусто, только легкий ветерок гонял желтую обертку от жвачки.
- Мила! Милочка! - моя радость так и лезла из меня. - Я на тебя так надеюсь... Я...
- Давай ближе к делу, - посоветовала мне полноватая, хорошо одетая Шайба с прекрасной кожаной сумкой в руках, в фирмовых изящных босоножках на платформочке. - Время!
Я не посмела ослушаться и в быстром темпе рассказала ей всю историю с Маринкиным наследством.
- Все ясно, - сказала Одинцова. - Дело путаное. Пахнет. У меня на руках двое детей, больная мать. Я не имею возможности тратить свое время как хочу. Говорю прямо и не стыжусь. Сама знаешь, сейчас время юриста - деньги. Поэтому я бесплатно не работаю, советов больше не даю. Но вам с Маринкой сделаю исключение. Первое: отправляйтесь в отделение милиции, которое курирует этот Дом ветеранов. Узнайте у них, есть ли, завели дело по факту... Отзвони мне. Запиши мой рабочий телефон... Диктую заявление от имени Маринки. Вот тебе ручка, вот бумага... В правом углу пиши: "Начальнику... имя рек..." И все, что требуется.
Какую уж мы скорость сыскали и включили в собственном организме, но уже в девять часов оказались с Маринкой на другом конце Москвы, в отделении милиции, и через самое непродолжительное время получили ответ от самого зама, чистенького, розовощекого человека лет тридцати пяти с лаковой плешинкой на самой макушке. Он поерзал в кресле, выслушав нас, собрал во взгляде никак всю вековую усталость своего чернявенького рода, тяготеющего к ранней полноте, и спросил:
- Дело по факту гибели при пожаре Мордвиновой-Табидзе? Такого у нас нет. Мы этим не занимаемся.