Джим старался перевести дыхание.
— Я не собираюсь лицемерить, — продолжил Фаиз. — Если бы нормальная комиссия по этике узнала о нашей деятельности, она вызвала бы полицию. Мы отбросили и научную этику, и вопросы морали, и фактически совершаем преступление против человечности. Но я все же считаю, что могло быть гораздо хуже.
Джим кивнул.
— Понимаю.
— Без обид, ни хрена ты не понимаешь, — сказал Фаиз. — Я не хочу в этом участвовать. Я ужасно не хочу, чтобы это делала Элви. Но больше всего на свете я не хочу, чтобы этим занимались такие, как Кортасар и Очида. Те, кто может спокойно смотреть на Франциску Торрес и считать, что они действуют так, как надо. Не хочу, чтобы делом заправляли они. Если бы лаборатория принадлежала им, Ксан не веселился бы со своей новой подружкой Терезой, глядя, как собака гадит в частичном вакууме. Он сидел бы в клетке, как когда мы его нашли. Они извлекали бы его для опытов, что-то делали с ним и убирали обратно, как отвертку в ящик для инструментов. Так что да, ты подставил меня и моих людей. И мы здесь натворили такого, чего боги нам никогда не простят. Но когда тебе становится из-за этого плохо, вспоминай, что альтернатива была бы гораздо хуже.
Джим продолжал размышлять об этом и три дня спустя, когда лаборатория была готова. Она выглядела как свалка. По стенам и полу змеями вились кабели, стянутые кусочками провода или изоленты. Предназначенное для Амоса второе медицинское кресло развернули на тридцать градусов, чтобы открыть доступ ко встроенным датчикам. Идеально аккуратный, чистый и упорядоченный отсек превратился в подобие спальни Джима до того, как он поступил на флот, разве что без грязного белья на полу. Лаконийцы обменивались скудными репликами. Ни один на Джима даже не посмотрел, и впервые с тех пор, как «Роси» пришвартовался к «Соколу», он почувствовал, что на него не обращают внимания. А когда замечают — просто раздражаются от того, что он им мешает.
— Если чувствуешь себя... неуютно... — начала Элви.
— Всё нормально, — ответила Кара. Плотно облегающий медицинский комбинезон согревал ее, удерживал на месте контактные датчики и создавал мелкоячеистую сетку для сканирования, ожидавшего девочку после начала погружения. Она выглядела как участница соревнований по плаванию — та же строгая спортивная сосредоточенность. — Я сама этого хочу. Я готова.
Джим заметил, как изменилось выражение лица Элви, но не понял, что это значит.
Харшаан Ли, заместитель Элви, пристегивал Амоса к другому медицинскому креслу. Здоровяк был одет в такой же костюм, как у Кары, но в то время как девочка казалась сдержанной и решительной, Амос улыбался абсурдности всего действа. Взгляд черных глаз наткнулся на Джима, и Амос едва заметно кивнул.
— Привет, кэп. Пришел поглазеть на шоу?
— Не уверен, что мне будет на что тут смотреть.
— А мне нравится этот прикид, — сказал Амос. — Мне идет.
— Если не хочешь проходить через это — тебе нужно только сказать. Ты же знаешь?
— Пожалуйста, не двигайтесь, — произнес доктор Ли. — Я настраиваю базовый уровень датчиков.
— Извините, — ответил Амос и опять обернулся к Джиму. — Не стоит беспокоиться обо мне. Я за этим сюда и шел.
— Правда?
— Лягте ровно, пожалуйста, — сказал доктор Ли.
Амос жизнерадостно поднял вверх большой палец, а потом переместился, как было сказано. Джим оттолкнулся и отплыл к стене. А из коридора появилась Наоми, хмурая, со стянутыми назад волосами. Но при виде Джима она немного смягчилась.
Голос доктора Ли прозвучал резко и громко:
— Окончательная проверка. Окончательная проверка.
Происходящее в комнате не ускорилось и не замедлилось, но изменилось. Джим нащупал поручень и закрепился на нем. Элви плавала рядом с ним.
— Вы готовы? — спросил Джим.
— Я очень надеюсь, что это сработает. А если всё зря... Ну, будет досадно.
— Окончательная проверка завершена, код зеленый, — объявил доктор Ли. — По команде ведущего исследователя можем приступать.
Он посмотрел на Элви. Та кивнула.
— Приступаем, — произнес Ли, в его голосе Джиму слышалось удовлетворение. — Подключайте катализатор.
Кара в медицинском кресле расслабилась, и Амос закрыл глаза.
Интерлюдия. Спящие
Они засыпают, и сон уносит их в знакомую необъятность. Поток и зыбь, и разумы, которые опустели, поскольку свет между ними — это их общая мысль. Праматери манят пальцами несуществующих рук. Смотрите, смотрите, смотрите. И они видят! Она искрит и кружит, он — нет. Он держится твердо, как камень в речном потоке, как тень против света, как нечто материальное. Он останавливается и этим напоминает.
Они триедины, когда-то это имело значение, однако праматери смеются и наступают, и падают внутрь себя, и посылают семя за семенем по ветру, лишенному воздуха, и некоторые из них, совсем немногие, укореняются, пускают корни и прорастают обратно. Вот как мы все это создавали, вот как оно нас вскормило, и вот чем была любовь, когда любви еще не было. Она во все это падает, она расширяется и истончается, но он остается недвижен. Она чувствует в нем желание, такое же как у нее, но что-то противостоит этому желанию.
Они триедины, и сон содрогается, как картинка, которую проецируют на полотно под ветром. Праматери умерли, и песни их голосов призрачны, и правду свою они расскажут любому. Ответ они не услышат, и спящая видит за маской лишь пустоту. Она пытается обернуться и увидеть единственного живого человека в мертвом пространстве. Этот жест длится вечно — ощущение поворота и сам поворот без осознания, что повернулся...
Нить за нитью спадает сон, и он там, в голубых светлячках и черных спиралях. От него исходит усталость, она видит, как истончилась плоть на его костях, видит слабость и уязвимость, он как Бог среди мук творения. И он сам оборачивается к ней и к ним.
— Она не синхронизирована с БИМом. Наблюдаем падение активности артефакта, но она укрепляется. Тоже самое относится и ко второму субъекту. Кто-нибудь понимает, что мы здесь видим?
Взгляд, усталый и мягкий, ищет ее и его, и находит их. Спящая пытается пробудиться, но другой укрывается сам в себе, словно прячет что-то на груди в черных шрамах.
— Пусть они продолжат, — произносит доктор Окойе.
Третий слышит ее слова их ушами, улыбается и склоняет бесконечно обширную и вездесущую голову.
«Проблем нет, если только они не появятся», — беззвучно говорит спящая. И приходит много проблем.
«В той войне было не победить, — поясняет третий. — Но они сражались». Они были солдатами из бумаги и сладкой ваты, разорванными собственными орудиями. Но они создавали орудия. Они были паутиной, сопротивлявшейся лавине камней, и при всей своей искусности были порваны.
Спящая смотрит и слепнет.
— Черт, — произносит доктор Окойе, и тогда этот третий оборачивается в ее сторону.
«Я попробовал бы достучаться до вас, если бы вы могли мне помочь. Но теперь работу — мою работу — не способны поддерживать даже эти разрушенные корабли, как бы великолепны они ни были».
— Так. Понятно. Что вы называете «вашей работой»?
«А что есть империя, как не все человечество под эгидой единого разума? Я был прав, но мыслил я слишком узко. Я увидел, насколько масштабнее мы должны стать».
— Не очень понятно.
Рогатый бог выдыхает синее пламя, которое умирает и живет один миг, то есть, целую вечность.
«В нашем распоряжении имеются инструменты, доктор Окойе. Инструменты, созданные, чтобы сражаться против врага с третьей стороны врат. Я... я об этом узнал. Я добился определенных успехов. Мы способны выиграть эту войну, но лишь при условии некоторых изменений».
— Значит, вы утверждаете, что остановили кратковременные потери сознания и изменения законов физики, производимые сущностями врат. Это верно?
«Мы не превосходим их в силе. Но мы — базовый материал. Мы созданы из глины, и в этом наша сила. Они были хрупки, а мы крепки. Я найду меч и карту, которые они оставили после себя».
— Что-то я здесь теряюсь. Меч?
«Они создали, но не сумели эффективно использовать определенные инструменты, которые предотвращают вражеское вторжение в то, что мы называем вселенной. Тем не менее, эти инструменты существуют, и я полагаю, что мы сможем их эффективно использовать».
— Думаю, мне понятно. По крайней мере, в общих чертах.
«Чтобы получить полный доступ к этим инструментам, мы должны стать больше похожи на них. Должны стать единым целым, а не миллиардами индивидуальностей. Я еще разбираюсь с тем, как это сделать».
— Вы... хотите сказать, что нам нужно стать коллективным разумом?
«Да. Объединенным, в котором наши мысли и воспоминания будут свободно распространяться между узлами. Я считал, что империя была к этому ближе всего. Но теперь, — третий чуть ли не извиняясь указывает на себя, — я могу представить нечто гораздо большее. В этом ничего страшного. Мы будем в безопасности».
— Но останемся ли мы людьми?
«Мы станем лучше».
Сине-черным вихрем он задувает свет своего разума и оказывается где-то далеко.
— Так. Мне нужна информация с датчиков. С «Сокола», с БИМа. С кольца врат. Отовсюду. Залейте их в систему. Мне нужно понять, что сейчас произошло, и немедленно.
Еще один голос. Другой. Очень странно иметь разные голоса.
— Дамы и господа, задачу вы слышали. По местам. Нет времени раскисать.
Спящие открывают глаза, но ничего не меняется.