С легкостью воздушного шара Мендл бросился навстречу своим освободителям. Он рвался обнять одного, другого, готов был целовать их сапоги, рассказывать и рассказывать о вероломстве поработителей, дать волю охватившей его радости освобождения.
Он поравнялся с цепью наступающих, и в этот момент один из красноармейцев, пожилой воин, словно хлыстом, поражает его короткой фразой.
- Что, хлопец, пока мы воюем, ты изволишь на печке отсиживаться?
Мендл остановился на только что освобожденном клочке земли, как лошадь, лишившаяся вдруг в стремительной победной атаке своего ездока.
С минуту он продолжал стоять с опущенной вниз головой и безвольно висящими по швам руками, потом посмотрел на сестру, приблизился к ней, обнял за плечи и стал горячо целовать родное, теплое, залитое слезами радости лицо.
К вечеру они стали собираться в дорогу. Нужно было уходить на восток, в тыл, в ближайший город, и там явиться к местным властям.
Уложив все свои скромные пожитки, они решили попрощаться с теми, кто помог им на время осесть в Маховатке, кто работал вместе с ними в колхозе. К сожалению, многих они не застали.
Не оказалось на месте ни старосты, ни его секретарши, которые отнеслись к ним с добротой и вниманием.
Тамбов. Город, который не видел немцев. Советские учреждения работали здесь в весьма напряженном режиме прифронтовой полосы. Тут и военная комендатура, и многочисленные госпитали, эвакопункты.
Прямо с вокзала ребята отправились в облисполком. Им сказали, что там занимаются эвакуированными из оккупированной зоны. Их зарегистрировали и велели явиться в отделение НКВД, куда они тут же направились.
- Прошу сесть, - выпалил, словно из пистолета, молодой, стройный капитан. Когда Мендл и Голда сели, капитан положил руки на стол и пристально стал их рассматривать.
Особой тревоги ребята не испытывали. Все это можно было понять. Идет ожесточенная война. Бдительность, конечно, нужна. Они как-никак пришли из оккупированной врагом территории. И когда им в исполкоме сказали, что нужно сначала явиться в отделение НКВД, это не вызвало у них какого либо беспокойства. Что бы там ни было, но они попали к своим. То, к чему они стремились, сбылось.
Теперь, естественно, придется пройти через некоторые формальности. А после этого Голда останется в Тамбове или, может быть, в другом месте, куда пошлют. А Мендл - в военкомат, в действующую армию, на фронт.
- Рассказывайте, откуда явились. Я вас слушаю, - вымолвил, наконец, капитан. Острый взгляд и недоверчивый тон.
Мендл начал свой рассказ с Ружинских событий. Об участии в боях лучше было не говорить. Истинный патриот своей страны не сдается в плен. Он оставлял последний патрон для себя. Об этом можно было прочитать почти в каждой газете военных лет. Об этом знал любой советский человек, кто жил и трудился в тылу. А для службиста-тыловика это было аксиомой. Тем более, для ответственного сотрудника НКВД, которому не пришлось участвовать непосредственно в военных действиях. Война - это прежде всего беззаветная преданность государству, готовность в любую минуту отдать свою жизнь во имя интересов этого государства. Существует присяга, устав, законы военного времени. Отказ от выполнения приказа в бою, трусость, паникерство влекут за собой расстрел.
Оказаться в плену - равносильно измене, независимо от каких бы то ни было субъективных или объективных причин. Разве что при тяжелом ранении и потере сознания. В жестокой схватке двух миров, когда на карту поставлен вопрос о существовании огромного государства на одной шестой части планеты, эта схема одобрялась подавляющим большинством народа. Иначе - как можно было выстоять против вооруженного до зубов, озверелого, коварного врага?
Хотя Мендл начал рассказ с середины, было ясно, что это только некоторый выигрыш во времени. Капитан, конечно же, спросит, где он был в начале войны. И тут-то придется раскрыть, как он попал в Ружин. В плену он был всего несколько дней. Но это неважно - сдался ведь без боя, без сопротивления, остался жив. А это уже не укладывалось в жесткие рамки общественного сознания военного времени. В эту минуту Мендл все еще не испытывал сколько-нибудь серьезных опасений за себя и Голду. В отличие от капитана, который знал только одно, что плен - это позор и предательство, Менделю довелось быть свидетелем полного крушения полумиллионной армии в районе города Пирятин, которая оказалась в железном вражеском котле и вынуждена была сложить оружие, сдаться на милость победителя. Сам же он был одной полумиллионной частицей огромного войска, которое оказалось в плену у врага. Допустимо ли считать, что все сотни тысяч красноармейцев, командиров являются предателями родины и, следовательно, заслуживают смертной кары?
Безусловно, военное руководство, даже в этой сложной ситуации, обязано было заранее организовать надежное сопротивление врагу, заставить всех стоять насмерть. Но этого, к сожалению, не случилось. Целые батальоны, полки, дивизии оказались оторванными от общего руководства и были предоставлены самим себе. Сопротивление привело бы лишь к напрасным человеческим жертвам. В истории войн подобные случаи были не единичными, и в такой обстановке гуманные мотивы брали верх над патриотическими.
Вряд ли эти соображения могли иметь какое-либо значение для капитана, но они позволяли Менделю сохранять достоинство и спокойствие.
В отличие от многих других, Мендл не оставался покорен судьбе и бежал из плена. И потом, пусть не сразу, но он сумел выйти из оккупированной территории к своим и еще спасти родную сестру от верной гибели.
Мендл очень коротко рассказал капитану об уничтожении евреев на Украине, в том числе в Ружине, о том, как им удалось избежать расстрела, о гибели матери и младшей сестры, о неудачных попытках примкнуть к партизанам. Закончил Мендл тем, что они с сестрой прошли пешком более восьмисот километров по оккупированной территории и вышли к линии фронта.
- Послушать вас, - капитан энергично откинулся назад к спинке кресла и широко развел руками, - так не иначе, как вы родились в рубашке! Вас вели на расстрел и вы остались в живых. Прошли почти всю Украину, и никто вас не задержал. Работали в колхозе в прифронтовой полосе, и никто не поинтересовался, кто вы и зачем вы оказались там. Ну, знаете, такого даже в кино не увидишь.
- Товарищ капитан, - с мольбой в голосе начала Голда, - мы пережили такую трагедию, столько горя. Неужели вы нам не верите?
- Признаться, поверить в эту историю трудно. Советую вам рассказать всю правду.
Впервые Мендл почувствовал серьезность положения.
- Товарищ капитан, в том, что мы вам здесь рассказали, нет ни слова вымысла. Мы приложили нечеловеческие усилия, чтобы добраться до своих. А теперь дайте работу сестре, а меня пусть направляют на фронт.
- Насчет работы и службы в армии - так это не моя забота. Вы должны мне рассказать все по порядку, как было в действительности, и потом, - капитан обратился к Менделю, - почему вы не были в армии, почему не попали на фронт? Почему отсиживались в тылу?
"Сидишь здесь всю войну в своем кабинете. Посмотреть бы, как бы ты вертелся там, в Пирятине."
- В тылу я, товарищ капитан, не отсиживался. У меня была бронь, работал я на авиазаводе в Киеве. Тем не менее, сам явился в военкомат и через десять дней был уже на фронте. И воевал как все. А дальше - Пирятин. Думаю, вы знаете, что там было. Если бы вы лично видели этот разгром, то вряд ли смогли бы поверить в то, что Красная Армия еще способна будет воевать с фашистами.
- Вот что, молодой человек, - в голосе капитана прозвучал металл, прошу объяснить, как вы оказались в Ружине.
- Бежал из плена. Определить, где фронт, было невозможно. Пешком прошел до Ружина. Намеревался там, среди знакомых мне людей, узнать обстановку, а также выяснить судьбу своей семьи, матери и двух сестер.
- Как у вас здорово получается - бежал из плена, бежал из-под расстрела, - прямо-таки занятная беллетристика. И вот сидите теперь здесь, живой и здоровый!