«Тебя это не впечатлило, как я вижу. Ты думаешь, что сотня людей, работающих на холмах в Персии — не так уж много ради величия Бога. Тогда слушай дальше. Они высушивают те крохотные кусочки на солнце. Они собирают их в мешки, а откуда появляются мешки? Кто-то должен выткать их, кто-то должен запечатать их нашей печатью. Они складывают мешки в крытые повозки, а откуда берутся эти повозки? Кто вырастил тех мулов? Повозку ведет сильный человек, и пять человек охраняют его. Они идут через горы и долины. По высохшим руслам рек. По пастбищам колышащей травы с кусачей мошкарой. Они сражаются с бандитами, которые пытаются украсть драгоценное сокровище. Ночью они спят по очереди. А вдруг один из колодцев на их пути высох. А вдруг один мул умер. Они постоянно должны менять свой путь, спасаясь от засад бандитов. Они должны проверять мешки, чтобы не завелись черви или плесень, а если слишком много дождей, то шафран намокнет, и их дорога окажется напрасной. И, наконец, если повезет, они добираются до Иерусалима. И из всего возможного, знаешь, что более всего нужно?»
«Хитрость, ловкость», озадаченно ответил Каиафас, «все умение и знание, данные им Богом, чтобы избежать бандитов и сохранить их груз».
Аннас закачал головой.
«Тысячи опасностей угрожают. А чтобы сделать благовоние, нам нужен не только шафран, но и другие десять специй: ладан и мирра, нард и смола фенхеля, корица и имбирь, кассия и бальзамин, выжимка ладанника и вино с Кипра. И нам нужна соль из Содома, янтарь из Иордана, каршинский щелок. Подумай, сколько повозок везут их по всему миру. И пойми, что все они нужны лишь для благовония и более не для каких других священных нужд Храма. И ты прав, что хитрость, ловкость и умения необходимы, чтобы сделать их и доставить их к нам.
Но самое важное из всего то, что ничто не сможет произойти, если в каком-то месте на пути начнется война. Если армия осадит город, то повозка с шафраном будет реквизирована. Если озлобленные побежденные солдаты будут разорять вражескую страну, то и шафран сожгут. Если людей, собирающих плоды с деревьев и срывающих цветы, виноделящих и добывающих соль, заберут в армию, их работа останется несделанной. Чтобы все совершилось вместе, самое нужное из всего — это мир».
Аннас выпрямился во весь рост. Он был исключительно высоким человеком шести футов росту. «В этом и есть вся цель Коэна Гадола. Поддерживать службу Храма. Поддерживать мир. И нет ничего важнее».
Два человека приходят к нему со своим спором. Левит Натан виновато пожимает плечами, когда приводит их, и шепчет: «Я пытался разобраться сам, но два упрямых барана настаивают, чтобы их принял Первосвященник. Если ты прикажешь их наказать плетьми, я тебя пойму».
У него на лице появляется насмешливо-печальная улыбка, когда он низко откланивается и выходит из комнаты, бормоча: «Коэн Гадол, если его решения достаточно для вас, и вам не надо небесного гласа».
Они — продавцы из внешнего двора Храма. Они оба продают белоснежных, без единого пятнышка, голубей, которых приносят в благодарственной жертве женщины после родов и сохранно выздоровев.
Продажа птиц — угодная для Храма работа. Всего три-четыре семьи занимаются этим уже несколько поколений. Они разводят птиц в голубятнях на краю города, ловят их руками — ни одна косточка не должна быть сломана до жертвоприношения — и держат их покорными, кормя специальной смесью зерен, рецепт которой тщательно охраняется каждой семьей.
И вот, сейчас. Высокий сухопарый мужчина в возрасте пятидесяти лет с коротко постриженной бородой и свободно болтающейся на голове шапочкой стоит перед ним. Рядом с ним — невысокая женщина около шестидесяти лет с загорелой кожей и тяжелой походкой. Каиафас хотел было спросить каждого из них, в чем дело, но они не дали ему возможности заговорить.
«Я же старая женщина», заявляет она. «У меня не осталось никаких сил. Место, рядом с выходом, лучше всего подходит ко мне, потому что я не могу таскать мои вещи по всему двору».
«Тьфу», отвечает мужчина, «тьфу. Я полагаю, у тебя нет четырех здоровых сыновей, которых я видел, как они тащат твои вещи и твою лавку! Я полагаю, что те четыре здоровяка не угрожали моей Йоссии дубинками, чтобы она убрала свою лавку на самый конец двора».
«Мои сыновья никогда не будут угрожать», огрызается женщина, «пока их не спровоцируют. А разве неправда, что твоя дочь Йоссия подкралась за нашу лавку и выпустила всех птиц, приготовленных» — тут она выжимает впечатляющую размерами слезу — «для святого стола Бога, чтобы навлечь позор на весь дом Израиля?»
«Если она это и сделала, то потому, что она знала: ваша семья так низко пала, что стали ловить птиц сетями! Я видел, как тащили птиц со сломанными крыльями в вашу лавку, продавали за бесценок крестьянам, которые ничего не понимали в этом. Я видел, как они пытались жертвовать их, а священники отвергали, и пристыженные они шли покупать хороших птиц у меня или у моей дочери. Это вам надо стыдиться».
«Ты разносишь эту ложь о моей семье, чтобы люди покупали у тебя по раздутым ценам! Все знают, что ты разбогател на благочестии бедных!»
«Да вы сами разбогатели, позоря священный дом Бога!» кипятится он.
«Ты же все пытаешься украсть у старой женщины, которой осталось совсем немного лет жизни!» Женщина довела себя сейчас до полуистеричного плача.
«Это ты — лгунья и воровка!» Мужчина разозлился настолько, что лицо его побелело, ноздри раздулись, а кожа на шее начала краснеть пятнами.
«Видите, как он говорит со мной? В палатах Вашего преосвященнства!»
Каиафас продолжает молчать. Он наблюдает. Он ждет. Они находятся в комнате его дома, расположенного рядом с Храмом. Сквозь полуприкрытое окно, выходящее на внутренний двор, он может видеть приносимые жертвоприношения. Как сгорают лепешки и масло. Бог прощает грех, вызывающий жертвоприношение. Мужчина и женщина остывают после нескольких яростных обвинений, и дело не доходит до рукоприкладства.
Он улыбается своей дипломатической улыбкой — это обманное лицо он надевает на себя, когда приходится иметь дело с простыми людьми и с Префектом. Он — все сочувствие, сплошное уважение. Иногда он удивляется самому себе, как его рот продолжает говорить, а лицо сохраняет сочувственное выражение, хотя внутри его сознания он думает только, для примеру, о том, как его жена наклоняется, чтобы взять созревший финик из липких пальцев Дарфона, сына Йоава.
Они через какое-то время достигают соглашения: женщина будет ставить свою лавку у входа по всем дням, кроме пятницы, когда большинство людей делают свои подношения, и оба будут предъявлять своих птиц для обследования казначеям-левитам Натана. А жертвоприношения все продолжаются.
Аннас заявляется к нему в конце дня, когда он отдыхает в своем городском доме. У него есть два дома: официальная резиденция в Храме, где он находится в течение дня по делам, и свой личный городской дом, который он сам построил, и который останется его, когда он не будет Первосвященником. Здесь он — просто человек, насколько это возможно.
Его дочери приготовили для него свежее козье молоко и хлеб с мягким белым сыром, обложенный листьями тимьяна и черными оливками с севера. Они налили холодной чистой колодезной воды в глиняный кувшин и добавили вкус сладкого лимона. Двор его дома прохладен и спокоен, когда к нему приходит Аннас.
Аннас появляется без предварительного уведомления, как он часто делает это, но его приходу всегда рады. Он все еще могучая персона, как физически, так и политически. Он широк в плечах, и руки мускулисты — когда он был Первосвященником, говорили, он мог поставить на колени раздраженного быка силой своих рук. И своей личностью, как иногда думает Каиафас. Аннас — умный человек с сильной волью.
Он стал Первосвященником, когда умер старый Царь Херод, и когда различные наследники, в основном так же названные Херодами, переругались между собой, прося у Императора куски царства. Многие говорили, что Аннас купил себе назначение взятками Префекту и его капитанам, но он оставался на должности, потому что мог заключать дела между Храмом и Префектом, между Царем и населением, между небесами, как иногда казалось, и землей. У него были шпионы — «Не шпионы», говорил он, «а друзья» — при дворах Правителей Сирии и Египта и даже, как утверждали некоторые, Рима. Сейчас он более не Первосвященник — предыдущий правитель снял его с должности, когда он решил казнить убийцу, а Рим не дает колониям привилегии наказывать своих преступников — но продолжает оставаться человеком с большим влиянием. Он дает хорошие советы, и Каиафас доброжелательно обнимает его при входе.
«Я слышал, что повздорили продавцы голубей», говорит Аннас, жуя оливку и выплевывая косточку в кусты дворика.
Каиафас пожимает плечами. «Они были готовы убить друг друга из-за мирной птицы уже пять лет».
«Я также слышал, что ты прекрасно разобрался с ними. Обе семьи считают, что получили больший выигрыш от сделки».
Каиафас улыбается, принижая свой успех.
«Далеко до Соломонова решения».
«Даже Соломон вспоминается лишь по одному судебному решению. Твой день еще не наступил. Кроме того, это отличная подготовка для тебя. Я не буду жить вечно, и кто-то должен будет делать мою работу, когда меня не будет».
Каиафас прекрасно осведомлен, что Аннас часто говорит подобное разным людям, включая и своих сыновей. Каиафас находится внизу списка. И, все же, это правда: трудно представить, кто сможет удержать различные группы влиятельных людей в Иудее от раздора и возможного уничтожения Римом, когда не будет Аннаса.
«У тебя осталось еще много лет жизни впереди», говорит Каиафас.
«Ммм», отвечает Аннас. Затем он поднимает взгляд на прохладное ночное небо в решетке виноградной лозы. «Ты слышал, что будет война между Царем Херодом Антипасом и набатейцами? Нет никакой возможности предотвратить. Набатейский Царь Аретас все еще кипит негодованием на своем троне в Петре из-за того, что Херод посмел развестись с его дочерью. Он воспользуется пограничными столкновениями, как причиной для вторжения на юге».