III
Солнце только что окончательно село, когда семья Николая и сам Николай окончили ужин и разбрелись по своим занятиям, так как на дворе было еще светло. Отец Николая сел в уголку направлять и оттачивать косу; мать и сестра принялись за пряжу, а старый дед, которому не полагалось никакого занятия, лег у окошка на лавку и расправлял, потягиваясь, старые члены свои. Сам Николай, окончивший в течение дня все деловые свои обязанности, вооружился складным хлебным ножом и приготовлял себе лук и стрелы из принесенного с собою тростника.
С большой дороги, через открытое еще окно, послышался топот коней и звяканье оружия.
Бригитта — сестра Николая, подстрекаемая любопытством, бросилась к окну.
— Матушка! — Вскричала она, — рыцари едут… Какие все статные, сильные! Посмотри, как блещут их латы, как вьются перья на шлемах их! Как ловко правят они своими конями.
— Должно быть пировали у господина архиепископа и теперь возвращаются домой с пирушки и знатной попойки, — сказал старый дед, тоже высунувшийся в окно. — Верно, выехали в северные ворота. Северные ворота ведь всего ближе к архиепископскому дворцу, а для проезда таких гостей их откроют, разумеется, во всякое время.
— Куда же это могут ехать они? — спросил, не прерывая своей работы, отец Николая.
— Куда могут ехать они? Постой! дай присмотреться… Ба! Да это старый Штольденфельс из Штольденфельса… Куда же и ехать ему, если не в свой Штольденфельс. Остальные должно быть все его свита. Знал я когда-то этого Штольденфельса, — славный, могучий был рыцарь.
— Не люблю я ни Штольденфельса, ни Штольденфельсов, ни всех рыцарей и всю свиту их… Садись, Бригитта! нечего глядеть, — недовольным голосом проворчал из своего угла отец Николая.
— Да уж не нам же, бедному люду, любить их! — горячо вмешалась мать Николая. — Пусть они там и могучи, и знатны, и сильны, и храбры, только нам-то, бедным людям, от всего этого тяжело; ох, как тяжело! Не могу понять, батюшка, почему и вы-то до сих пор благоговеете перед ними. Разве мало перенесли вы от них на своем веку и муки, и горя, и оскорблений? Что нам пользы в том, что они сражаются на пышных турнирах, устраивают богатые и роскошные празднества, налетают друг на друга и отнимают друг у друга земли и замки, захватывают друг друга в плен и томят целые годы в темницах, а нас, бедных людей, обременяют всякими повинностями и податями, чтобы было на что веселиться, на что воевать, на что содержать военные силы. Правду сказала Бригитта: хороши и статны их кони, только откормлены-то они нашим потом и нашим непосильным трудом.
— Верно, жена! — сказал, приподнимаясь от работы, отец Николая, — на нашем труде держится вся их сила, их крепость и слава. Если бы я, владелец участка земли, а за мной и все подобные мне труженики-крестьяне перестали работать и потому не внесли бы владельцу соседнего замка чуть ли не половины всего своего заработка, которую Бог знает почему заставляет он вносить в свою казну и считает своею, если бы так поступали и все вообще трудящиеся люди, то вся слава, вся пышность и вся сила рыцарства мгновенно рассеялась бы как дым. Да уж пусть брали бы пни с нас подать, заставляли бы на себя работать, если бы воевали между собою, а нас оставляли в покое. Как бы не так! При нападении на замки выжигают целые поля, вспаханные тяжелым крестьянским трудом, засеянные дорогим крестьянским зерном.
— Стойте, стойте дети! Погодите минуту, — воодушевился старый дед, приподнимаясь на лавке и как бы почувствовав новый прилив жизненных сил. — Стойте! Легко судить рыцарство, но не так-то легко понимать его, не так-то легко нести и труд его и обязанности. Правда, измельчало и испортилось наше рыцарство, но и оно послужило на веку своем не мало служб, не мало принесло пожертвований. Правду скат зал ты, сын мой, что тяжело оно для нас бедных людей. Правду сказала и ты, невестушка, что не мало и сам я перенес от него на веку своем и обиды, и горя, и унижения. Только надо прибавить, что не мало же и полюбовался я рыцарством в течение всей своей жизни. Есть в этих рыцарях что-то такое, что отличает их и от мелких и самых даже богатых горожан и от нашего брата бедняка-крестьянина.
— Хотела бы я послушать, в чем это, только, разумеется, не в дурном, а в хорошем, так сильно отличаются эти господа, — сказала все еще недовольным тоном мать нашего Николая.
— А вот, в чем, невестушка, — отвечал, воодушевляясь все более и более, старый дед и даже выпрямился, усевшись на лавку. — Не знаю, как бы лучше сказать. Плохи наши теперешние рыцари и тяжелы они, очень тяжелы для нашего брата; но — кровь что ли у них такая — помнят они всегда, что для общего дела, для святого дела надо жертвовать всем: и самим собою, и достоянием своим, и семьею, и всем что только мило и дорого на земле. Нашему брату — бедняку думать об этом что ли недосуг, только мы часто позабываем об этом, а горожанин может быть вовсе не понимает этого, и все это может показаться им только смешным. Ну, а они помнят; ох, как помнят… твердо, незыблемо помнят. Вот почему и свято, и уважительно для меня рыцарство, сколько бы ни приходилось мне потерпеть от них, как бы ни кряхтела от них старая спина моя. Бог простит им многое зато, что они помнят и не забывают необходимости жертвовать собою для общего дела. Вот, например, по рассказам моего еще деда…
— Знаю, знаю, батюшка, вы хотите снова рассказать про начало первого крестового похода.
— Ах, расскажите, расскажите, дедушка! — воскликнул вдруг Николай, которого до сих пор трудно было бы даже заметить в комнате, так углубился он в свою работу над луком и стрелами. — Ах, расскажите дедушка; я так люблю слушать про это чудное время.
— Да, расскажите, дедушка, — прибавила с своей стороны и Бригитта, на миг останавливая веретено, — я так люблю слушать про рыцарей.
— Только бы не самих рыцарей, — прервала ее недовольным голосом мать, но сама тотчас же приготовилась слушать.
— Да что пересказывать мне рассказы моего деда, которые вы слышали уже тысячу раз, когда и сам я из собственной жизни мог бы порассказать о рыцарстве много и много хорошего. Ведь и сам я с славными рыцарями справил на веку своем не один поход все — для того же самого святого дела. Ну, да уж так и быть начнем с дедовского рассказа. Помните, как Петр Пустынник, вернувшийся из Иерусалима, упал к ногам святого отца — папы и рассказал о страданиях христиан от руки неверных и о всем поругании христианской святыни. Весть об этом, как стрела, как молния, разнеслась тогда по всему христианскому миру, везде и повсюду зажигала сердца… Что же? Поднялись кое кто и из нашего брата, оставили дела свои и некоторые из горожан… и их прохватило общее чувство… Ну, а рыцари-то отправились в поход чуть ли не поголовно. Все позабыли и о делах своих, и о самих себе, и о семьях; все отправились туда, куда призывал их долг святой, откуда слышались стоны и вопли мучеников. Ну! Да что повторять вам то, что вы давным-давно уже знаете, что и от меня слыхали вы более, чем тысячу раз.
— Дедушка, расскажите-ка лучше, как входили рыцари в Иерусалим, как отняли они от неверных нашу христианскую святыню! — воскликнул упрашивающим голосом все более и более и более воодушевлявшийся Николай.
— Да ведь и это было уже десятки и сотни раз рассказано вам, — ответствовал старый дед, который доказал уже то, что ему требовалось, и не чувствовал уже особенной охоты говорить. — Ну, да уж для тебя, баловника, так и быть, расскажу, пожалуй, хоть вкратце.
Не один Николай, а вся семья приготовилась слушать, давно уже известный, но не перестающий быть завлекательным рассказ. Даже угрюмый отец Николая перестал набивать косу и взял в руки другую работу.
— Что же рассказать мне вам? Про то ли, как рыцари, после долгих странствий и битв, разбили и почти в конец уничтожили все войско неверных под самыми стенами Иерусалима, или как ворвались они после победы в самый город, убивали жителей по улицам и переулкам и наконец, достигнув большой мечети, в которую скрылись жены и дети неверных, перебили и перерезали всех их, так что нечестивая кровь в этот день широкою рекою текла по всему освобожденному городу? О чем же рассказать вам?
Но Николаю и всем присутствовавшим не пришлось, однако, услышать ни того, ни другого рассказа. Готовившийся ответ Николая был прерван стуком в слуховое окно.
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — раздался старческий, но бодрый еще голос за дверьми избушки.
Мать Николая, не ожидая более определенного выражения просьбы, встала, чтобы отворить дверь.