Ты с трудом открыл отяжелевшие веки. Он хотел было встать и перейти на топчан, как вдруг увидел, что в углу, у очага, кто-то сидит. Вначале ему показалось, что это какой-то мужчина небольшого роста, но, присмотревшись, увидел откинутые назад длинные волосы и стройную шею…
— Кто здесь?
Бить вздрогнула и испуганно обернулась.
— Бить? — Ты поднялся со стула, разглядывая странный наряд девушки.
— Я!.. Вот похлебку варю…
Бить смущенно улыбалась, не спуская с Ты тревожного вопросительного взгляда.
Заметив ее замешательство, Ты сдержал недовольство.
Он вытер мокрым полотенцем лицо, чтобы окончательно прогнать сон, и бормотал:
— Однако ты…
Бить поняла, что на этот раз непрошеное вторжение сошло ей с рук.
— Иди погрейся. Похлебка скоро будет готова.
Ты подошел к очагу.
— Ба! Да ты еще и в мою рубашку вырядилась!
Он придвинулся поближе к огню и внимательно посмотрел на девушку:
— А что с лицом, ушиблась?
— Они отделали! — Бить отвернулась, схватила косынку и повязала ее, прикрыв распухшую щеку.
В комнате вкусно пахло вареным рисом. Девушка сняла крышку и воскликнула:
— Вот и готово! Сейчас поедим.
Бить достала из тумбочки миски, ложки, завернутую в газету соль, сняла с таганка котелок и разлила похлебку.
— А ведь и верно, я не ужинал! От голода живот подвело, — признался Ты, принимая у нее миску.
— Бедняжка! И чего ради ты моришь себя?
— А это не твое дело! — отрезал Ты и тут же шутливо добавил, чтобы сгладить невольную резкость: — Наверное, привык.
Оба проголодались, ели шумно, торопливо, точно наперегонки. Неожиданно Бить взглянула на Ты и залилась смехом. Тот в недоумении посмотрел на девушку, но она смеялась так заразительно, что он не выдержал и тоже расхохотался.
— Ну ладно, ешь! Тебе смешно, что я на похлебку набросился?
— Нет. — Бить покачала головой. — Я подумала, что во всем мире не найти, наверное, человека добрее тебя. И мне почему-то стало весело.
— Не выдумывай! Добавь-ка лучше мне еще.
— Правда, не найти! — радостно сказала Бить и вспыхнула.
Ее блестящие черные глаза потемнели, сделались как будто бы глубже — перед Ты сидела веселая, славная девушка. Ты невольно задержал на ней удивленный взгляд. Бить почувствовала это, и улыбка заиграла на ее губах.
— Ешь на здоровье! — Она протянула миску, стараясь скрыть смущение.
Взгляд Ты упал на синяк.
— Как же это тебя побили?
— Да так вот и побили! Еще и платье разорвали, и вином всю облили.
В голосе Бить прозвучало раздражение, и Ты, почувствовав неловкость, не решился продолжать расспросы. Они молча доели похлебку, не зная, о чем говорить. Ты подошел к картине, сделав вид, будто его что-то заинтересовало.
— Ладно, пора спать, — сказал он наконец. — Сейчас, наверное, уже часа три. Мне рано вставать. Возьми это одеяло и ложись на топчане, а мне оставь циновку, я лягу на полу.
Захватив циновку и второе одеяло, Ты ушел в угол комнаты и улегся там, поджав под себя ноги. Он видел, как Бить выключила свет, в темноте осторожно прошла к топчану и тихо легла.
Бить укрылась с головой и лежала, боясь пошевелиться. По лицу ее катились слезы: она уже и не помнит, когда с ней обращались, как с порядочной женщиной…
Ты проснулся рано. Утро выдалось холодное, пожалуй, еще холоднее ночи. Он сел на циновке и бросил взгляд на топчан. Бить лежала неподвижно, лицом к стене, свернувшись под одеялом. Тонкое одеяло не только не скрывало, но, казалось, подчеркивало мягкую линию тела. Ты улыбнулся: он уже так давно привык жить бобылем, что женская фигура на топчане представлялась ему нереальной, точно сошедшей с полотна. Ты тихонько вышел на терраску. Дождь кончился, но в воздухе еще висела дождевая пыль. Впрочем, это не помешает ему работать. Сегодня он должен закончить картину. Ты умылся, надел теплую нижнюю рубашку и, захватив мольберт и сверток с кистями, вышел из дому, осторожно прикрыв дверь.
Пока он привязывал сверток и мольберт к багажнику велосипеда, который стоял обычно внизу, у прачки, с улицы вбежал ее сын.
— Мама, Глухая умерла! — взволнованно сообщил он и тут же выскочил на улицу.
Ты, ведя рядом с собой велосипед, пошел за ним следом.
На тротуаре, против авторемонтной мастерской, где обычно сидела старушка, торговавшая бананами и зеленым чаем, собралась толпа. У старушки давно не осталось никого из родственников, а все ее имущество состояло из старой бамбуковой скамьи, широкой деревянной лавки, глиняного котла для заварки чая и нескольких выщербленных чашек. Ночевала она в большой бетонной трубе, за ненадобностью неизвестно когда брошенной на улице рабочими управления коммунальных работ. С утра до ночи просиживала старушка у стены, черной от угольной пыли, предлагая чай рабочим мастерской и возчикам, проезжавшим мимо с ручными тележками и повозками, запряженными быками. Поздно вечером она брела к своей бетонной трубе и долго заворачивалась в мешковину, устраиваясь на ночь. Старушка была туга на ухо, почему ее и прозвали Глухой. Ее хорошо знали мальчишки всей улицы, собиравшиеся вечерами под фонарем около ее скамейки, на которой всегда были разложены бананы — лакомство, которым не часто баловали их родители. Ребята боялись Глухую, потому что дома их обычно пугали: «Будешь плакать — отдам Глухой!» — а взрослые жалели ее и время от времени совали ей несколько су. Под Новый год кто-нибудь обязательно приносил ей кусок праздничного пудинга или чашку риса. Чаще же эту тихую, похожую на тень старую женщину просто не замечали. И вот холодный ветер этой ночи унес с собой Глухую, наконец-то она навсегда избавилась от непогоды и от голода!
Через плечи и головы людей, столпившихся возле трубы, Ты увидел Глухую. Она лежала худая, высохшая, покрытая мешковиной, и казалось, что это просто куча тряпья, из-под которого порывы ветра вздымали пряди спутанных седых волос.