Я поднялся, огляделся.
Облегченно выдохнул, увидев Юмэ, идущую между сидений.
Самолет снова дернулся, но она устояла на худеньких ногах, потом добежала ко мне, потянувшись через нашего притихшего соседа, потянула меня за рукав:
— Пап, пап, почему стюардесса плачет в туалете? Даже дверь не закрыла? — громко спросила Юмэ, подошедшая по проходу к нашему соседу.
Другие люди на ее голос начали оборачиваться.
— Случилось что-то плохое?
Вторая стюардесса упала на колени, вцепившись в соседнее кресло. Молоденькая девушка. Боялась. Белое-белое стало лицо. Как бы до сердечного приступа не дошло! Или только обмороком отделается? Надо бы подойти и посмотреть.
Самолет снова тряхнуло.
— Да что такое? — вскричал толстый мужчина с побагровевшим лицом, — Но мы платили за обслуживание хорошее! Где персонал? Почему они бездействуют?! Эй, кто-нибудь! Ответьте!!!
Но от его воплей стало только хуже. Люди еще больше перепугались.
— Крыло горит! — отчаянно заорал кто-то, указывая в иллюминатор.
Начались крики. Люди повскакивали. Как бы бегать не начали. Как бы ни стали ломиться к пилотам. Если им помешать, если их сбить, то шансов вообще не будет.
Молоденькая стюардесса, отчаянно дрожавшая, поднялась, цепляясь за крайнее кресло слева.
— Сохраняйте спокойствие! — попробовала перекричать она крики и брань пассажиров. — Верьте нашему капитану! Он…
Но ее никто не слушал.
Самолет снова качнуло. Крики раздались отчаянные. Кто-то рыдал. Рыдал мужчина через проход.
Вдруг моя дочка, вцепившаяся в подлокотник кресла нашего соседа, разжала руки.
— Держись! — прокричал я.
Но она ступила на середину прохода.
Самолет качнуло, я вцепился в спинку сиденья спереди, чтобы удержаться.
Свет мигнул и исчез.
Странный звук нарушил напуганную тишину.
Красивый, чистый… голос?..
Свет мигнул и снова загорелся.
Юмэ стояла посреди прохода, широко расставив худенькие ноги в пышной юбке. И, руку положив на сердце, пела. Простая песня без слов. Но ее мощный, звонкий, чистый голос… казалось, он попадает прямо в сердце.
И в салоне внезапно стало тихо-тихо. Кто-то даже приподнялся, выискивая источник этих звуков.
А Юмэ, стоя посреди бури, продолжала петь. Долгую песню без слов. Словно она не боялась ничего.
Растерянно посмотрел на дочку. Сердце замерло.
Она и правда ничего не боялась.
И ее спокойствие передалось другим. Глаза людей зажглись восхищением.
Самолет сильно встряхнуло, другие — и несчастная стюардесса — попали, а Юмэ устояла.
Она пела. Стюардесса жалобно смотрела на нее. С носа разбитого стюардессы текла кровь. Но она как будто забыла о боли. Как будто ее совсем не замечала. Она смотрела на Юмэ. И все смотрели сейчас на мою дочку.
А она просто пела. Пела беззаботно и так спокойно, словно ей не важно было, что с нами всеми будет.
И, хотя положение наше было ужасно, ее пение стало целительной красотой для наших усталых и взволнованных душ.
Ее чистая, нежная песня… ее громкая песня… живительная, словно легкий ветер… песня, рожденная в центре катастрофы… песня, рожденная в сердце бури…
Все прошло в тумане. Жизнь ушла в туман. И два дня в отеле чужого города, и разговоры с врачами и психологами, вызванными главой авиакомпании в аэропорт… И даже часть конференции: я только к третьему дню опомнился, выступил, что-то сказал, вспомнив свой опыт и какие-то старые свои знания. Да, впрочем, всем было известно, что мой первый самолет едва не разбился — и мое смятение и витание в облаках поняли и приняли. Потом еще пара дней, когда я уже очнулся и вспомнил, что являюсь специалистом и надо бы защитить честь родной страны, привезти новые сокровища знаний. Хотя когда я выходил из зала в коридор, то голоса людей смазывались, а сердце мое — заблудившееся, видно, мое сердце — снова возносилось к облакам и застревало где-то в небе. Сердце сбивалось с привычного ритма, а с глубин памяти или души снова всплывала ее песня… песня, рожденная в центре бури! Я никогда в жизни ничего более прекрасного не слышал!
И… я не хотел забывать ее песню! Если б можно было только попасть в центр бури и услышать опять ее… я бы не отказался услышать ее песню снова! Этот чистый, звонкий, свежий голос… это безграничное спокойствие, с которым девочка встретила возможную гибель… эта стойкая уверенность, что даже если мир рухнет, она еще продолжит петь… и песня будет обволакивать мои внутренности и утаскивать за собой, на глубину… то ли в бездну бури, то ли на дно снов…
С того первого и яркого своего выступления моя дочь притихла. Она пряталась от репортеров за моей спиной, от вспышек камер и от благодарных рук пассажиров, тех, которые возвращались, искали нас, чтобы сказать ей спасибо.
— Как вы додумались до такого? — расспрашивали притихшую Юмэ.
— Это получилось как лебединая песня! — пылко сказал другой журналист, европеец, если я правильно его понял.
Я, к стыду моему, никогда не слышал, как поют лебеди, хотя много раз видел их зимой.
— Мне больше нравятся чайки, — робко сказала Юмэ из-за моей спины, сжимая ручонками мой пиджак и пряча за моей спиной свое лицо.
И, хотя по сравнению с заморскими журналистами я был намного ниже и худей, однако же для дочурки спина моя в тот день получилась надежной защитой, за которой она цунами из журналистов и их вопросов перетерпела.
Мы уходили в номер, я звонил Митико, потом, убедившись, что у нее все хорошо и что она знает, что у нас все хорошо, без сил падал на кровать. Смыкал веки, чтобы снова упасть в катастрофу и волнения пассажиров, чтобы снова услышать, как гаснет свет и в затянувшемся напуганном мраке внезапно раздается светлая песня, спетая чистым голосом. Песня без слов…
Последний день конференции был покороче: понедельник, всем уже надо было расходится на работу, по родным своим больницам и пациентам — и мы с Юмэ наконец-то выбрались на прогулку по немецкому городу. Правда, сил у меня идти куда-то далеко уже не было, да и Юмэ как-то притихла. Она вообще была какая-то притихшая на чужой земле, шла, прижавшись ко мне, сжимая мой большой палец как в детстве или ухватившись за край моего пиджака. Ну да это путешествие и этот полет изрядно нас вымотали. Хотя я бы хотел каждую ночь гасить свет моей комнаты и погружаться в падение во мрак, внезапно освещенный ее песней…
В аэропорту Нихон нас встречало много людей. Хотя я подозревал, что героем был не я, а одна храбрая японская девочка, отвлекшая людей и, может, спасшая их от большей потери, разрушив их панику.
Гордился ли я ей, когда ее восторженно обступили наши соотечественники, а многочисленные руки и цепкие глаза ловили под прицел объективов? Гордился, разумеется. Такая маленькая, а уже стала известнее своего отца. Да и она, оказавшись на родной земле, заметно оживилась. Да на вопросы журналистов — уже своих — и на родном языке отвечала вполне бойко. Хотя слова от волнения немного путала.
— Да, она любит петь.
— Нет, она летает в первый раз.
— Было ли страшно, когда самолет взлетел?
— Нет, не было.
— То есть, вам понравилось летать?
— Да, это было здорово! Такое чувство, когда самолет взлетает… такое… знакомое…
— Было ли вам страшно, когда началась паника?
— Да, пожалуй.
— Но что же вас вдохновило запеть?
— Такое чувство… такое чувство… — Юмэ прижала ладошку к худенькой груди. — Что это надо было сделать.
— Будете ли вы снова летать на самолете?
— Разве что во сне. Я часто летаю во сне, — девочка засмеялась. — То есть, нет. Вру. Простите, господин репортер. Я еще буду летать. Я еще хочу увидеть весь свет. Еще раз. А не только во снах и на фото в газетах.
Поняв, что слава мою дочь с ног не сбила, да и ее оживленное лицо журналистов и зрителей, вольных и невольных, интересует больше моего, я робко отступил в сторону. Люди тот час же воспользовались возможностью оказаться поближе к храброй девочке и засыпать ее шквалом новых вопросов и блеском новых вспышек. Многие тянулись сфотографироваться с ней, а она не хотела лишать их такой радости. Или просто держалась и улыбалась от вежливости. Даже оказавшись совсем одна в море бушующих рук, глаз и ртов, с волнами вздымающихся и опускающихся мобильных телефонов.
Вздохнув, я отступил еще дальше назад. Намеревался найти автомат и выпить чашечку кофе. А лучше две. Потом вернусь за ней — надо уже вернуть ее домой. Митико, наверное, уже волнуется. По новостям-то могли уже объявить, что мы вернулись на родину. Даже если не по центральному каналу. Соседи, если что, донесут.
Вот только… будут ли и позже ее одноклассники с нею дружелюбными? Не будут ли завидовать?.. Люди не любят тех, кто не как все. Дети особенно. Странно, что подростков и юных потом бросает в другую крайность. Да, собственно, весь этот мир такой: людей и явления постоянно бросает в другую крайность, когда они достигают пика в чем-то одном. То японцы закрываются от влияния европейцев, то европейцы снова к нам лезут, а мы активно начинаем у них учиться. То европейцы охотятся на ведьм, то ведьмы становятся излюбленными героями детей и взрослых, пестрят со всевозможных обложек книг и фильмов.
— Господи Такэси! Господин Такэси!
Стоило мне почти дойти до кофейного автомата, как молодой соотечественник с огромным букетом цветов мне дорогу преградил. Кажется, я разозлился на него больше, чем на загоревшийся двигатель самолета. От крепкого запаха лилий с его букета сморщил нос и невольно чихнул.
— Простите, я вовсе не знал, что у вас на них аллергия, — смущенный молодой человек со смутно знакомым лицом торопливо спрятал букет за спину, впрочем, прежде он выбрал его столь большим, что тот за его спину целиком не лез. — Столько всего учел, а вот это… ох, простите!
— Это Юмэ? — со вздохом спросил я. — Я передам.
Мы посмотрели на волнующееся человеческое море и гребни волн из поднимающихся и опускающихся мобильных телефонов.