— Ах, какой я сон видел, Павел Андреевич, какой сон! Волга, Нижний, ярмарка…
— Не мешайте, — бормочет ведущий допрос. — Я его никак имени записать не могу. Как тебя зовут?
— И дался вам этот китаец! Пристрелите, и конец. Или лучше дайте мне, я пристрелю.
Рыжий офицер придвигает к себе кобуру револьвера. Прапорщик прерывает допрос, подходит к столу, наливает из чайника в жестяную кружку холодного чаю и нехотя пьет. Офицерам скучно.
— Который час?
— Половина четвертого.
— Боже мой, какой сон!
Высокий, тревожно подняв голову, прислушивается и говорит серьезно:
— За окнами кто-то ходит!
— Часовой!
— Шаги не наших.
Син Бин-у, тоже, по-видимому, поняв, что за окнами творится что-то неладное, старается отвлечь офицеров:
— Семечка моя покупала. Села, плиехала семечка покупать. Семечка нету. Семечка нету, чем толговать буду?
Высокий офицер, ударив кулаком по столу, говорит: — Проснитесь, господа! За окнами возятся. Проверить!..
Он не успевает закончить приказание, как рама с треском вылетает, и в комнату, прямо на стол, прыгает с гранатой в руке Вершинин.
А вот и Кудринская заводь, луга, нивы, холмы. Как тут свежо, светло, обширно! Какой здесь был бы покос, какие богатые пашни, кабы некошеный луг не истоптали солдаты, кабы нивы не пересекли окопы с колючей проволокой, кабы на холмах в отдалении не укрепился сам генерал Сахаров, который перевез сюда, говорят, несколько поездов со снарядами. Со всех шести окружных волостей приказал Сахаров согнать подводы. Две недели возили снаряды, и десять дней артиллеристы помогали своим упряжкам катить пушки: из-за дождей дороги были вязки.
Хорошо, хоть дожди кончились, а то попробуй подползти по этой черной и вязкой земле к позициям генерала Сахарова! Все равно, впрочем, трудненько будет атаковать Кудринскую заводь. Эх, кабы хоть парочку пушек да полвагона снарядов! Какие там пушки, когда для пулемета не хватает патронов, не говоря уже о винтовках. Конечно, сибирский мужик привык беречь снаряды, но ведь тут злость какая! Для этакой злости и миллиарда патронов было бы мало.
Далеко впереди отряда, в сухой осенней траве, наблюдая за холмами, где хоронились белые, лежали Вершинин, Миша-студент, Син Бин-у и трое мужиков. Из окопов слышна ружейная стрельба.
Вершинин спросил, глядя в небо:
— Остальные-то мужики ползут? Долгонько.
Взволнованно и сердито он повторил:
— Подошли, спрашиваю, остальные роты?
— Не подошли, Никита Егорыч, — ответил Миша.
— Нету, — сказал китаец. — Нисиво нету.
— Петров, сюда! Где мужики, что они?
Подполз мужик Петров. Вершинин посмотрел на него вопросительно.
— Отползли, — со вздохом сказал Петров. — Отступили.
— Винтовок испугались?
— Не винтовок, Никита Егорыч. На позициях генерала Сахарова, гляди-ка…
Вершинин всмотрелся.
— Пушки, Никита Егорыч. Того гляди, грохнут.
— Да, пушки, оно, конечно… — с уважением и завистью начал Миша.
Вершинин сердито прервал:
— Чего — оно? Ничего не оно! Ну, пушки, пушки…
Он обратился резко к Петрову:
— Поди к мужикам, скажи, что я… я их люблю!
И повторил уже растроганно:
— Я их, скажи, сильно люблю. Так люблю, что вот сейчас встану во весь рост перед винтовками, окопами, перед этой самой колючей проволокой, перед пушками! И буду стоять до тех пор, пока мужики не вернутся или пока не убьют. За землю буду стоять, за Расею!
Петров отполз.
Вершинин скрутил папироску, затянулся два раза и передал папироску Мише.
— Не курю, Никита Егорыч. Неужели встанете?
— А чего не встать?
— Никак я этого понять не могу!
— А и не надо. Ты себе лежи, Миша. О чем ты думаешь?
— Я? Я, Никита Егорыч, мечтаю о будущем, вспоминаю прошлое, и очень мне, знаете ли, хорошо. И читать хочется. Дайте я вам почитаю Тургенева, Никита Егорыч, наизусть?
— Чего?
— Книгу почитаю.
— Ошалел! Да ты оглянись, Миша, место-то какое!
Вершинин медленно поднялся, вытянулся во весь свой рост и молча стал глядеть на виднеющиеся вдали окопы и холмы. Выстрелы оттуда учащались.
— А луга-то, голубчики, — сказал громко Вершинин, вздыхая, — не кошены. Жаль и глядеть! Трава по пояс, пройтись бы с косой… — Приложив руку к глазам, он вглядывался. — И впрямь — пушки. Генерал-то Сахаров тоже, по-своему, прыткий.
А в овраге, перед спустившимися сюда партизанами, бегал Петров, яростно размахивая руками.
— Поймите же, мужики! Вершинин под пулями стоит!
А вы — в овраге отдыхать? Ради любви к мужикам, говорит, стою! И буду стоять, покеда не убьют меня белые! Слова-то какие, господи!
Молчание. Наконец из толпы раздается строгий голос:
— Нехорошо мы сделали, мужики!
— Нехорошо, — подтверждает после небольшой паузы второй голос.
Петров подсел к мужику, который сказал «нехорошо», и сказал ему вполголоса:
— И нехорошо и стыдно!
Мужик вскочил, закричал:
— И нехорошо мне и стыдно! И чего я вас, дураков, послушался?
— Пушки же!
— Ну и пусть пушки, — продолжал мужик. — А у меня сердце болит! Убьют Вершинина! На всю жизнь — обида!
Молчание. Но это совсем уже другое молчание. Петров, поняв перелом, свершившийся в сердцах, схватил винтовку:
— Стройся!
И мужики выскочили из оврага.
Луга. Холмы. Хороша ты, Кудринская заводь!
Пули либо не долетают, либо перелетают через Вершинина.
Внезапно китаец Син Бин-у поднялся:
— Не могу, нельзя, надо моя стояла лядом!
— Оно, конечно, неприлично, и удивляюсь я самому себе, — сказал Миша, тоже поднимаясь.
Трое стоят в ряд!
Подползают и встают с ними оставшиеся мужики.
Один из них, глядя на следы пуль, обрадованно говорит Вершинину:
— Никита Егорыч, а ведь белые-то солдаты в нас не целятся.
— Ну, брось!
— Вот те крест!
Кто-то строго проговорил, размышляя:
— Может, не хотят? А может, и не умеют?
И когда в стрельбу вступил пулемет, мужик, дотрагиваясь до Вершинина, сказал с восхищением:
— А там, от белых, гляди-ка, кто-то ползет. Храбры, мошенники, ничего не скажу.
Мужики взялись за винтовки. Вершинин приказал тихо:
— Обождать! — И громко спросил — Кто там, в траве?
— Свой, — донесся срывающийся голос.
— Много вас таких, своих, — кладя руку на курок, сказал Вершинин. — Отвечай! Земля?
Срывающийся голос приближался.
— Народу.
— Фабрики?
— Обязательно.
— Мир?
— Без аннексий и контрибуций!
Вершинин опустил винтовку.
— Подходи.
Из травы выкатился Васька Окорок в кумачовой длинной выцветшей рубашке; в руках у него тоже выцветшая фуражка с голубым околышем. Окровавленный, он стоит еще на коленях, как бы не веря в свое спасение.
— Расстрелять хотел генерал Сахаров, а я…
— За что — расстрелять?
— Секретарь я сто двадцать четвертого революционного полка и прокрался к нему внести разложение в ряды противника.
— А где твой полк?
— Как с фронту шел, так по домам целиком разошелся. А у меня дома нету — раз я секретарь революционного полка, — сожгли каратели.
— Грамотный?
— Пишу, читаю.
— Таблицу умножения знаешь?
— Плохо, Никита Егорыч.
— Откуда известно мое имя?
— Ребята сказали, которые должны были расстреливать. «Стоит, говорят, такой в поле, не иначе Никита Егорыч Вершинин, — беги!» Они для виду постреляли мне вслед и только, гляди, щеку задели.
Засвистели пули.
— Э! — вскрикнул Вершинин. — Хорош! Мимо!
— Ранило?
— Хуже. Сапог разорвало. Стяни.
Васька стянул сапог, перевязал рану.
— Наши все тут, Никита Егорыч, подползли.
Вершинин поворачивается в сторону мужиков.
— Давно пора. Теперь и присесть можно. Нечего бога гневить. Перед атакой, значит.
Присели.
Вершинин, обняв винтовку и постукивая пальцами по ее стволу, с горечью сказал Окороку:
— У нас тоже всякие вояки есть. Видел, отступили! А еще большевиками себя называют.
— Надо бы тебе, Никита Егорыч, ячейку, — сказал Васька Окорок. — Будь ячейка, они б ни за что не отступили.
— Откуда взять ее, ячейку-то?
— А может, наберем?
— Об этом надо с Пеклевановым посоветоваться. Очень он мне доверяет. «Иди, говорит, под твоим влиянием целый уезд». А какой уезд? Дай бог, волость. Это он намекнул: добивайся, дескать. Ну, и пришлось. И, главное, комиссара не дал. Он мне доверяет, а я ему — вдесятеро, во как!
Вершинин сорвал горсть травы, долго смотрел на нее, думал, а затем спросил Ваську: