— Генерал Сахаров и все чины его, стало быть, на холме?
— За холмиком, в блиндаже, Никита Егорыч. Как ударим с правого флангу, так получится возможность зайти в тыл противника.
— И пришло мне, товарищ, в голову… Делай, что буду делать!
Все опять поднялись вслед за Вершининым. Вот он обсосал палец и поднял его кверху. Остальные, без всякого размышления, так же. Только один Миша-студент подумал: «Грязный палец — в рот?!» А что же делать?
Сели. Вершинин спросил:
— Узнали, откуда ветер дует?
— В спину, Никита Егорыч, — быстро ответил Окорок.
— Подожди, тебя как звать-то? — спросил Вершинин.
— Васька Окорок.
— Окорок? Да что ты, свинья, что ли?
— Фамилия моя была — Василий Окороток. Парни смеются: «Как же короток, когда длинный? Вот мы тебя укоротим: будешь ты у нас Окорок». Так оно и прилипло: Окорок, Василий.
— Миша, откуда ветер?
— У меня, Никита Егорыч, спина от волнения мокрая, поэтому ветер со спины.
Подполз Петров:
— Полк, Никита Егорыч, в полном порядке.
— Ладно. Собери у всех серянки. Пускай, которые помоложе, бегут вдоль всего фронту и зажигают степь. Атака пойдет за огнем!
Молодые партизаны бросились в траву, рвут ее, складывают, зажигают.
Ветер гонит пламя по траве прямо к окопам белогвардейцев.
Дым с огнем проносится над окопами, устремляясь к блиндажам и пушкам.
— Ура!
Мужики с винтовками, берданками, а то и просто с топорами — в атаку.
Рубят проволочные заграждения. Врываются в окопы. Бегут по ним. Бьются.
У подножия холма, на котором стоят пушки, возле блиндажа — группа офицеров и сам генерал Сахаров.
Вершинин медленно подошел к генералу, остановился и, перебирая пальцы левой руки пальцами правой, спокойно спросил:
— Генерал Сахаров? Командующий?
Генерал, не глядя на Вершинина, ответил:
— А ты кто?
— Вершинин. Мужик.
— Вижу, что не баба.
Вершинин сорвал с генерала погоны и бросил.
— Только зря русское золото носишь! — И спросил у стариков. — Что с ним делать, деды?
Старики переглядываются. Слышно, как один из них достает тавлинку, нюхает и чихает, а другой смущенно кашляет.
Наконец третий, худенький старик, сказал густым басом:
— Расстрелять!
Очень почтенный, бородатый, осмотрев генерала с ног до головы, обратился к Вершинину:
— Повесить бы, Никита Егорыч, — право, повесить лучше.
— Чего?
— Наших он вешал с усердием, ну и нам надо поусердствовать. Опять же, расстреляешь — надо могилу копать, землю на него тратить. А тут повесим на сосне, пускай болтается. И ворону пища.
Молодой коротконосый офицер вышел вперед и, делая под козырек, сказал Вершинину с чувством:
— Я адъютант генерала Сахарова. Это изверг. Я негодовал на него и негодую! Разрешите мне, гражданин командующий, веревку…
— Чего?
— Разрешите мне веревку намылить. Испытаю истинное удовольствие.
Вершинин посмотрел на адъютанта широко открытыми глазами и несколько отступил. Затем он сделал шаг вперед и — не то испугавшись, не то удивившись — дотронулся до рукава адъютанта, как бы не веря себе, что существуют такие дикие люди.
— Веревку — своему командиру?! Ах ты, сукин сын, сукин ты сын! И, поди, таблицу умножения знает.
И он обратился к генералу:
— Я бы тебя расстрелял, генерал, но — старики. Старики у нас нынче страсть злые. Пиши, Васька, ему приговор. Постой…
Подумав, он указал на адъютанта и сказал сурово:
— И итого тоже впиши в приговор! Его повесить первым!