А новости из столицы приходили тревожные. Говорят, дворяне в столице хотели устроить заговор! Первый, со времен вступления на трон нынешнего монарха! Говорят, несколько придворных уже арестованы и, хотя публично никто еще ничего не объявлял, всем известно, что замешаны очень громкие имена. И вообще, такие времена настали, что дружбу водить можно лишь с самыми проверенными соседями… Только тш-ш-ш-ш! Правда, папа-барон, когда встревоженная мама пересказала ему эту новость, только усмехнулся. По его словам, со времен коронации Его Величества было успешно раскрыто не менее двух заговоров, а еще — предотвратили несколько покушений на Его Величество и членов королевской семьи. Так что, на самом деле, нам не стоит волноваться, люди короля свою службу знают. Это просто первый заговор со времен его коронации, о котором Его Величество решил уведомить подданных.
Надо ли говорить, что подобная трактовка новостей меня не утешила? Но, если не считать моих переживаний, жизнь постепенно наладилась. Из гостей в замке остались всего двое рыцарей и один оруженосец — совсем молоденький мальчик, на год, или даже целых два, младше меня. Рыцари эти особого ухода уже не требовали, большую часть времени проводя на площадке тренировок или в кабинете у папы-барона, из чего я поняла, что оставлены они, скорее, в виде дополнительной охраны. И, кроме того, что за обедом у нас теперь ежедневно были гости, ничего больше не напоминало о прошлых неделях. Только колечко Эрика, висящее на тонкой цепочке, да ставшая настольной книга подтверждали, что наши уроки, наши совместные шалости и наш первый поцелуй — все это не приснилось мне однажды.
Дата моего первого бала была назначена и мама пригласила портниху, чтобы заказать нам новые платья. На моей памяти папа-барон впервые вмешался в этот процесс, к огромному удивлению и мамы, и портнихи. После недолгих споров, было решено шить платье из селадонового шелка, нежного, очень светлого оттенка. По вороту и низу шла широкая, затканная серебряной нитью кайма, так же был выполнен и пояс. Чуть приспущенные с плеч рукава расходились множеством сборок, а потом сужались, уступая место двойным воланам из кружева. Корсаж и рукава должны были быть украшены крохотными серебряными пуговками, выполненными в виде филигранных шариков.
— Хендрик! — Ахнула мама. Услышав пожелания папы-барона по поводу украшений, она даже забыла введенное ею же правило, никогда не перечить мужу прилюдно.
— Но это же такая роскошь! Не слишком ли роскошно для первого бала? Мы, конечно, не бедствуем… Но что скажут соседи? Ведь даже для Лили на ее первый бал мы заказывали более скромное платье.
— Во-первых, Анна, на первый бал платье для Лили заказывали не мы. Ее тетя настояла на том, что сама выберет платье для любимой племянницы. И, надо сказать, Лили была очаровательна. Что же до скромности, графиня взяла свое, приодев нашу девочку на королевский бал настолько роскошно, что даже вызвала недовольство Ее Величества.
Говоря это, папа-барон искоса поглядывал на навострившую ушки портниху. Я не сомневалась, что уже завтра об этом разговоре будет знать вся округа. Сплетничать о заказчиках считалось одним из самых больших грехов, способным лишить заказов даже самую лучшую портниху или кружевницу в округе. Однако, даже страх потерять заказы не мог лишить женщин посудачить в свое удовольствие. Зато теперь все перестанут гадать, чем же Лили так разгневала королеву. Все спишут на покойную графиню и ее неуемную тягу к роскоши. Мама тем временем продолжала сомневаться.
— Но, Хентрик, ты думаешь, это будет разумно?
— Анна, я уверен. — Подвел итог папа-барон, рассеянно разглядывая образцы тканей, словно обдумывая очередной заказ. — И себе закажи что-то понаряднее, не стесняйся. В конце концов, не каждый день мы принимаем в своем доме Их Высочеств.
— Их Высочеств?
— Да, Его Высочество принц Эрик подтвердил свое согласие посетить наш бал. И предупредил, что будет в сопровождении одного из старших братьев, возможно, даже самого крон-принца.
Портниха, до этого притворявшаяся, что не прислушивается к разговору господ, ахнула и выронила из рук шкатулку с образцами кружев. Мама, тоже выглядела пораженной, хотя визит Эрика и был оговорен заранее.
— Агата, а ты не боишься принцев? — Папа-барон хитро подмигнул мне, называя, впрочем, при посторонних полным именем.
— Нет, не боюсь. — Я пожала плечами. — Как оказалось, когда принцы болеют, их лечат точно так же, как и простых смертных.
Теперь ахнула уже мама, а бедная портниха просто не знала, куда девать глаза, собирая по ковру раскатившиеся сверточки. Сообщив, видимо, все, что хотел, папа-барон удалился, посмеиваясь. А мы снова углубились в ткани, кружева, пуговки и прочие приятные женские мелочи. Правда, чтобы успокоить портниху, пришлось для начала предложить ей рюмочку настойки. Уж насколько мама не любила фамильярности со служащими, но даже она пожалела бедную женщину. Слишком уж та разволновалась от осознания, какие высокие господа будут оценивать ее работу. Когда портниха закончила свою работу и откланялась, мама, будучи в очень хорошем настроении, рассмеялась.
— Я думаю, Агата, мы успели вовремя. После таких новостей наши соседки выстроятся в очередь, чтобы заказать наряды пороскошнее. А цены на пошив взлетят до небес.
Мы вместе посмеялись, и у меня впервые за последние дни появилось ощущение, что все будет хорошо. Ну не может, правда же, Эрик погибнуть сейчас, и оставить меня стоять на моем первом балу в роскошном платье и без кавалера? Почему-то я была уверена, что такого непотребства Его Высочество не допустит. Уверившись, по крайней мере, до следующего раза, что все будет хорошо, я занялась повседневными делами, которых за эти три сумасшедших недели скопилось великое множество. Стояла натянутая на станок новая вышивка, на которой я едва успела проложить первые контуры. Лежало недописанным письмо кузине. Недочитанные книги. Недоученные спряжения глаголов вендского языка…
Где-то в столице
Проснувшись. Удо попытался вспомнить, какой сегодня день, но с огорчением заметил, что сбился со счета. После того, как он самым безобразным образом пропустил нападение из подворотни, он еще, примерно, неделю усердно считал дни. Потом поймал себя на том, что не всегда может вспомнить, считал он уже сегодняшний день или нет. А сейчас не мог даже вспомнить, на каком дне он остановился. Памяти просто не за что было зацепиться в серой веренице однообразных дней и ночей. По-хорошему, Удо вообще удивлялся, почему он до сих пор жив. Ведь никто не мешал им убить его сразу, а потом продолжать лгать матери. Но зачем-то он им нужен был живым.
Прислонившись к каменной стене, Удо постарался поудобнее выпрямить ноги и стал ждать. Во дворе слышалось конское ржание и болтовня работников. Значит, наступило утро и скоро принесут завтрак. Потом, незадолго до ужина, солнце повернется так, что его лучи проникнут и в узкую щель, служившую окошком этому подвалу. Удо ждал этого момента всегда с нетерпением, хотя косые закатные лучи уже не могли обогреть помещение. Просто, солнце напоминало ему, что он еще жив. В случившемся молодой рыцарь корил себя и только себя. Глупо! Как же глупо он попался, позабыв в увольнительной все наставления наставника. Но кто же мог подумать, что опасность попасть в плен может угрожать рыцарю не в бою на дальних рубежах, а на окраине родной столицы. Он не первый раз навещал веселых фройляйн из квартала и был совершенно уверен, что не представляет особого интереса для грабителей.
Вот только поймали его совсем не грабители, и от этого хотелось выть, но оставалось только до боли сжимать кулаки. Сначала Удо надеялся, что его найдут. Сослуживцы заметят, что он не вернулся вовремя, доложат руководству, те начнут поиски, ведь королевские рыцари не бросают своих в беде… Но прошел день, потом второй, а отряд рыцарей все еще не ломился в закрытые ворота замка. Замка ли? Удо точно не знал, куда его привезли, так как очнулся он уже здесь, в тесной каменной камере с маленькой щелью-окном под самым потолком. А потом пришли «они», Удо так и не придумал, как их называть: враги, заговорщики, похитители…? И тонко так намекнули, что никто его искать не будет, потому что сколько бы не докладывали товарищи о его пропаже, дело замнут на самом высоком уровне. А он, если не хочет, чтоб мать на старости лет сошла с ума от горя, должен написать ей письмо. Под диктовку, разумеется.