Киричук поднял руку:
— Потише, товарищи! Не надо смеяться, не для развлечения собрались. Человек он молодой, в наших рядах считанные дни, он еще не освоился с нашим режимом. Так что не надо потешаться, чтобы самому не стать смешным.
Поднялся Рожков.
— Очень нужный и важный разговор возник у нас, товарищи. Ценность его я вижу в том, что теперь наверняка любой из нас будет самокритичнее.
— Вы поконкретней, Сергей Иванович, — подсказал Киричук.
— Конкретность и заставляет говорить, — охотно продолжал Рожков. — Как вам известно, меня прозвали главнокомандующим «ястребков». Ну, и я, наверное возомнив себя большим начальником, стал мало уделять внимания воспитательной работе и созданию новых боевых групп. Вот в чем, в общих чертах, вижу свою ближайшую задачу.
— Резонно, Сергей Иванович, — поддержал Киричук, решив закругляться. — Я охотно присоединяю ваши слова к высказанному мною соображению насчет последовательной, нарастающей устремленности в работе и надеюсь — состоявшийся разговор принесет нам пользу. А сейчас приказываю: всем по домам! Давайте хоть раз как следует выспимся и отдохнем. — Он взялся за подбородок, потер его и подумал: «Побриться бы не забыть».
9
Провинциальный Городок под Ровно оказался просторным, уютным и даже несколько оживленным в этот субботний июльский день. Возле кинотеатра на Советской улице было особенно людно. И всюду, куда ни глянь, одни девчата, будто парней в кино не допускали вовсе.
Лука Скоба извертелся весь, пока миновали кинотеатр. Правда, отпуская непотребные шуточки в адрес девчат, он произносил их невнятно. Но Чурин все же одернул его и увел на противоположную сторону, где было не так людно.
— Эх, пригласить бы в ресторацию баб и провести с ними вечерок, — размечтался Скоба.
— Постригись только сперва, — усмехнулся Чурин, подводя Угара к парикмахерской.
Лука охотно сел в кресло к молоденькой парикмахерше, поразглядывал себя в зеркало, разглаживая лицо кончиками пальцев. А когда дивчина принялась за работу, он затараторил без умолку, мешая парикмахерше, и та не раз прерывала стрижку. Анатолию Яковлевичу впору было вмешаться и унять Скобу. Стрижка, видать, понравилась ему. Полюбовавшись на себя в зеркало, он, расчувствовавшись, сунул сотню в руку парикмахерше и разом выпалил столько грубоватых комплиментов, что Чурин едва увел из зала умильно улыбающегося ухажера.
Парикмахерша нагнала их и протянула Чурину сотенную бумажку:
— Оплатите, товарищ, в кассу. Вы вместе, вижу.
Анатолий Яковлевич не знал, что делать: то ли платить в кассу за стрижку, то ли объясняться с Угаром.
— Да сколько же в парикмахерской денег, что надо кассира держать? Это же не банк. Дивчина стригла, разве ей трудно деньги получить? Работу ей доверяют, а деньги, выходит, нет. Нехорошо!
Они проходили мимо городского парка, в котором заливалась гармошка, стараясь заглушить аккордеон, и пели голосистые девчата. Песня лилась широкая, душевная, с высоким подголоском, срывающимся на озорные нотки.
— Что там распелись, не свадьба? — остановился Угар.
— Почему же обязательно свадьба? Захотели и поют. Украинскую песню, между прочим… Слышишь?
— Постой, замолчи!.. — рукой потряс Лука Скоба, с умилением на лице слушая ласкающие слух слова.
Скоба ухватил Чурина за руку и увлек его в парк, нетерпеливо говоря:
— Идем, погляжу. Я им сам подпою.
Из-за деревьев они выскочили к подмосткам эстрады, на которой пел девичий хор.
Лука, волнуясь, стал душевно подпевать.
Закончил он песню в одиночестве, услышав с эстрады возмущенный бас руководителя хора:
— Прекратите хулиганить, не мешайте репетиции! Милицию позову!
Лука повернулся к Чурину, спросил недоуменно:
— Чего он шумит? Кто хулиганит? Я ему сейчас спою в ухо, — намерился впрыгнуть на подмостки обиженный, но Чурин сдержал его, объясняя:
— Репетиция идет, не понимаешь, что ли, помешали мы. Пошли-ка отсюда.
Лука подхватил Чурина под руку.
— Товарищ! Минуточку! Прошу, погодите, — спрыгнул с эстрады руководитель хора и ухватил Луку за плечо. — Вы уж извините, что я вас обругал, не обижайтесь. Нам так трудно с репетициями: то не все соберутся, то негде, то музыкального сопровождения нет…
— А наше какое дело? — прервал его Угар.
— Я объясняю… У вас такой прекрасный голос, вам бы петь…
— Не вышло вот, настроение отбили. Идем пить, — начал дурачиться Скоба, польщенный похвалой.
— Поступайте к нам в хор, товарищ, у вас распрекрасные данные.
— Сколько грошей платить будете?
— Как сколько? Это дело для души, добровольное, у нас хористам не платят.
— Ах, не платят… В честь чего же я стану время терять и глотку драть? Не пойдет! Время — деньги.
— Вы шутите? — все еще на что-то надеялся руководитель хора, смотря вслед удаляющимся «нарушителям».
— Будь здоров, хоровой начальник! — обернулся Угар и с издевкой в голосе добавил: — Кассира заведешь, споемся.
Последняя фраза Скобы окончательно убедила Чурина в том, что его подопечный сообразителен и работа с ним не проходит даром.
— Живо, однако, ты, Лука, усвоил роль кассира, — подметил Чурин, дав успокоиться Скобе.
— Кассир — это деньги, а деньги — штука ощутимо понятная. Я слышал, поется: «а без денег мы не люди, мы без денег барахло». Потому, учил меня Майкл, надо сперва интересоваться, за сколько тебя нанимают, а потом уж спрашивать, что тебе делать. Ты все должен уметь.
— Ну а пение зачем в тот же ряд поставил: сколько будут платить? — не спросил, а упрекнул Чурин. — В хоре люди поют для души.
— Ну и что? — не понял разницы Угар. — Я в церковном хоре пел за гроши. У нас говорили, спеваем не только для Иисуса, но и для куса.
— А в бога-то ты веруешь?
— Не так чтобы очень… Но верую.
— И не боишься такими скверными коленцами разгневать Всевышнего?
— Чем же, если я крещусь и молюсь: «Господи, спаси и сохрани, помоги в удаче…» А удачи у нас все денежные. Вот и выходит, каждодневно у бога гроши вымаливаем. А карбованцы всем на что? На спокой души. Тогда она и петь будет.
— Крохоборская твоя логика и нутро твое, — не боясь обидеть, заключил Анатолий Яковлевич. — Однако тебя даже встряхнуло вон как, сам запел. А вы, бандиты, участников самодеятельности пытаетесь разогнать, письма угрожающие подкладываете, преследуете людей за их добро, даже убиваете непослушных. За что, спрашиваю?! — с нажимом закончил Чурин.
От этих слов Угар вроде как встрепенулся, сверкнул золотыми зубами.
— Веселятся, значит, нас не боятся, — уверенно ответил он. — Выходит, хорошо им при Советах. За это и наказывают.
— Вот как… Что же сейчас ты от песни ни зубами не заскрипел, ни руками не замахал, а как живчик завертелся, заголосил от всей души?
— Так песню-то мою, на моем родном языке поют. — Лука с чувством приложил руку к груди и добавил тихо: — Я уж и забыл, когда слышал песню на полный бабий голос.
Чурин довольно усмехнулся.
— Ты же утверждал, будто на украинском языке у нас ни говорить, ни читать не дают, — напомнил он.
— Это в лесу говорят… Так надо.
— Мне ты не в лесу говорил.
— Какая разница тебе-то? Что мне тебя стращать? Сам думал так… И все равно за ничего драть глотку не стал бы.
— Не понять тебе, Лука, бескорыстие людей. Для этого надо в коллективе пожить. Не у Майкла и не о бандой, а в нашем, советском коллективе, где один за всех и все за одного, а не всяк сам по себе. Тогда нутром почуешь, что не все деньгами измеряется.
— И ты думаешь, я за просто так с песней канаву пойду копать?
— Это работа, и за нее деньги платят. Помозгуй на досуге, в конечном итоге, вяжу, ты все как есть разумеешь.
— Когда не обсчитывают, — живо сообразил, что ответить, Скоба.
При выходе из парка Чурин увидел газетные стенды и потащил Луку к ним, говоря:
— Ну-ка, иди сюда, нос тебе утру, Скоба ты ржавая, читай, на каком языке нисаны газеты. Это что? Все газеты на украинском языке.